Пока я жив. Глава 49. Павел

День похорон отца я запомнил плохо. Серое небо, мокрый снег, холодный ветер. Лица людей. Офицеры стояли, сжимая фуражки. Гроб опускали в могилу. Залп. Оркестр. Я стоял около могилы, в парадной форме, не видя ничего. Лицо каменное. Глаза сухие. Внутри — чёрная, глухая ярость. Я смотрел на гроб и видел не отца, а тех, кто это сделал. Считал их. Пока не знал, сколько их было, но знал одно: я их найду.

Мама сидела, накачанная успокоительными, невидящими глазами смотрела в одну точку. Лена рыдала. Бабушка крестилась. Всё это было как в тумане.

Выступал полковник Ракитин, начальник штаба дивизии. Говорил сбивчиво, часто умолкал, сжимая в руках фуражку. Говорил о том, каким был отец: строгим, но справедливым, требовательным, но человечным. О том, что дивизия осиротела. О том, что такие люди, как Чупахин, были стержнем армии.

Я слушал, но не слышал. В ушах стоял звон, а перед глазами — картина из морга: холодное лицо отца, пропитанная кровью шинель, тридцать ножевых ранений. Я уже знал, что милиция ищет убийц, но не слишком усердно. Время такое — на офицеров нападают, и никому нет дела. Но я не мог ждать. Я должен был найти их сам.

Когда гроб опускали в могилу, я первым бросил горсть земли. Комья ударились о крышку, и звук этот отозвался во мне, как выстрел. Потом — троекратный залп из автоматов. Сухие, резкие хлопки, разорвавшие тишину. Оркестр заиграл гимн. Я стоял, вскинув руку к фуражке, и смотрел, как земля медленно засыпает могилу.

— Я найду их, пап, — прошептал я одними губами. — Клянусь. Найду.

После похорон мы вернулись домой. В квартире было пусто и тихо, как в склепе. Мама сразу легла, обессиленная. Лена с Алексеем остались её поддерживать. А я стоял в прихожей, не зная, куда себя деть.

И тут я увидел Грома.

Он лежал у входной двери, положив голову на лапы. Когда я вошёл, он поднял на меня глаза, но не двинулся с места. Не завилял хвостом, не ткнулся носом в ладонь. Просто смотрел — и в его взгляде было столько тоски, что у меня сжалось сердце. Он всё понимал. Без слов.

— Гром, — тихо позвал я, опускаясь рядом. — Иди ко мне, братан.

Он не отреагировал. Только вздохнул — тяжело, по-человечески.

Я погладил его по голове. Он не ответил на ласку. Лежал, как каменный, и смотрел на дверь. Ждал. Ждал хозяина, который больше никогда не войдёт.

Прошёл день, второй, третий. Гром лежал у двери и отказывался от еды. Мама, сама едва живая, пыталась его кормить — он отворачивался. Я выводил его на улицу — он шёл, опустив голову, делал свои дела и возвращался на прежнее место. Огромный, чёрный кобель восточно-европейской овчарки, он был воплощением горя, пришедшего в нашу семью.

Он больше не лаял. Не рычал. Не просился гулять. Только лежал у двери и смотрел в одну точку. Иногда тихонько скулил во сне. А однажды ночью я услышал, как он снова завыл. Тихо, протяжно, словно прощаясь.


Утром я нашёл его у двери. Он лежал, вытянувшись, положив голову на лапы, и не дышал. Его глаза были открыты. И в них отражался мир. Мир которого у него больше не было.

Я опустился рядом, положил руку на его холку. Шерсть была тёплой. Но это было уже не тело. Это была пустота.

— Ну что же ты, брат... — прошептал я.

И тут меня прорвало.

Я не рыдал. Не издал ни звука. Просто слёзы сами потекли по щекам. Тихо, молча, без единого всхлипа. Я сидел на полу рядом с мёртвым псом, гладил его остывающую холку и чувствовал, как из груди вырывается хриплый, сдавленный звук — не то рык, не то стон, нечто звериное, что я не мог контролировать.

Я держался на опознании. Держался на похоронах. Держался, когда мать оседала на пол, когда Лена рыдала, когда гроб опускали в могилу. Я думал, что я каменный. Что я выдержу всё. Но эта собака, которая просто лежала у двери и ждала хозяина, — она сломала меня.

Я не знал, сколько я так сидел. Минуту. Пять. Десять. Может быть час. Время остановилось.

Потом слёзы высохли. Я поднялся. Внутри было пусто, но в этой пустоте уже снова закипала та самая чёрная ярость. Я смотрел на тело Грома, на его открытые глаза, и понимал: он не просто умер. Он ушёл за отцом. Не смог без него. Не захотел.

Мы похоронили его под старым клёном, где он любил лежать летом. Я сам вырыл яму. Сам опустил. Сам засыпал. Сверху положил камень. Без таблички. Без надписей. Просто камень.

Я стоял над могилой и смотрел на серое небо. Отец и Гром. Два верных сердца, ушедших почти одновременно. Два воина, не переживших этот мир.

А я остался. И я знал: я найду тех, кто это сделал. Не для милиции. Не для справедливости. Для себя. Для него.

И я не остановлюсь, пока не дойду.