Пока я жив. Глава 50. Елена

Иногда мне кажется, что я разучилась плакать. Не в том смысле, что слёз нет, — они есть, просто они где-то глубоко, внутри, в том месте, где у других людей живёт надежда. А у меня там теперь только пустота и запах отцовского одеколона, который я не могу стереть из своей памяти.

Папины форменные рубашки висят в шкафу, и всякие раз, когда я приезжаю к маме, я открываю этот шкаф, чтобы убедиться, что они ещё там. Не потому, что я боюсь, что они пропадут, а потому, что если я их не увижу, значит, отца действительно больше нет. А я ещё не готова это принять. Ни я. Ни мама. Она сидит в его кресле, которое уже превратилось в трон её одиночества. Я варю ей суп, который она не ест. Я открываю шторы, которые она просит задёрнуть. Я говорю ей слова утешения, которые она не слышит, потому что в её голове — только тот звон в ушах, который остался после последних залпов на кладбище.

Паша теперь не живёт дома. Он просто там присутствует. Он находится в квартире, но его здесь нет. Я замечаю это по его глазам, которые смотрят на меня, но не видят. Он стал какой-то слишком ровный. Слишком спокойный. Я помню, каким он был раньше: вспыльчивый, громкий, с вечно сжатыми кулаками, но живой. А теперь... теперь он как выключенный телевизор. Экран тёмный, но где-то внутри, под этой тьмой, продолжает гудеть трансформатор.

Он перестал спать. Я знаю, потому что приезжаю на Щербаковскую утром, то вижу, что кровать не тронута. Он сидит в темноте, на кухне, с кружкой остывшего чая, и смотрит в одну точку. Когда я спрашиваю, что он делает, он отвечает: «Ничего». И это «ничего» сейчас занимает всю его жизнь.

Он ушёл в службу с головой. Подменяет сослуживцев в нарядах и караулах, берёт дополнительные смены в патрулях. Если он не задействован нигде, то остаётся в училище со своими курсантами до отбоя. Мне кажется, он хочет устать до такой степени, чтобы просто отключиться. Чтобы не думать. Потому что думать — это значит вспоминать, а вспоминать для него сейчас — всё равно что ходить по раскалённым углям. А мама в это время сидит дома. Одна.

Когда похоронили Грома, мама сказала

- Я больше никогда не заведу собаку. Никогда.

Я не знаю, как им помочь. Я пыталась говорить. Мама замкнулась в своём горе. Паша отстраняется, как отстраняются от чужих людей, и уходит в себя. А я остаюсь в этой пустоте, которую мы теперь делим на троих: я, мама и Паша.

А я потеряла ребёнка. Моего неродившегося ребёнка. Я не знала, мальчик это или девочка, но я уже любила его. Я представляла, как скажу отцу. Как он возьмёт меня за руку и улыбнётся, сдержанно, по-своему, и скажет: «Ну вот, дожили». Я так долго ждала этого момента, так долго боролась за него, что, когда поняла, что беременна, я почувствовала, как во мне наконец-то загорается свет. И этот свет погас через десять дней после похорон.

Я не хотела идти в больницу. Я лежала в своей старой комнате, в доме, где выросла, и чувствовала, как из меня уходит что-то невероятно важное. Не просто жизнь. Не просто надежда. Что-то, что я так долго пыталась удержать. Я плакала, но без слёз, сухим, беззвучным плачем. Алёша держал меня за руку, и я чувствовала, как он трясётся, но не плачет. Мужчины в нашей семье не плачут. Они просто ломаются молча.

А потом, когда я вышла из больницы, я поняла, что наша семья теперь — это не просто люди, которые потеряли отца. Мы — это корабль, у которого оторвало парус, сломало мачту, а штурвал заклинило. Мы плывём по инерции. Мы не знаем, куда плывём, но мы уже не можем остановиться. Потому что если остановимся — утонем.

Мама больше не выходит из дома. Я езжу к ней каждый день, и мы сидим на кухне, держа друг друга за руки. Мы молчим. Это наше новое состояние. Мы научились молчать так, что в этом молчании слышно больше, чем в тысяче слов. Иногда она поднимает глаза и смотрит на меня, и я вижу в них весь тот ужас, который она пережила. И я не знаю, что сказать, потому что любой мой ответ будет ложью. Всё будет не так. Всё будет неправильно.

Мы не заводим разговоров о будущем. Мы не планируем ничего. Мы просто существуем, стараясь не провалиться в ту черноту, которая ждёт нас за каждым поворотом. И иногда, когда я стою у окна и смотрю на пустой двор, где когда-то Гром носился за тенью отца, я думаю: а может быть, всё, что у нас осталось, — это просто способность держаться. Держаться друг за друга. Держаться за память. Держаться за то, что мы ещё живы.

И в этом есть какая-то жестокая правда. Чупахины не умеют сдаваться. Мы просто умеем терпеть. И мы будем терпеть. Пока сердце бьётся. Пока можем дышать. Пока есть ради кого.

Я приезжаю к маме каждый день. Потому что если я перестану приезжать, то, может быть, перестану быть её дочерью. И тогда у меня совсем ничего не останется.

А пока я еду. Смотрю в окно. И молчу. Потому что слова сейчас — это слишком большая роскошь. Слишком большая ответственность. Их лучше не тратить впустую.