Парк

В ближайшей к парку маленькой кофейне столики помещались так тесно, что их нужно было двигать, чтобы присесть на красные кожаные диваны, расставленные по стенам. Расстояние между ними было с длину ладони, но не успел я ничего сделать, как она, чуть привстав на цыпочки, аккуратно и быстро проскользнула между столиками, не задев ничего, и юркнула в угол.
Я еще минуту не мог осознать случившееся, застыв с двумя чашками кофе у бара, – на моих глазах она просочилась буквально в игольное ушко и как ни в чем не бывало снова уткнулась в телефон. Поставив кофе, я крупно сфотографировал обстановку и отправил сообщением ее лучшей подруге Варе со словами детского, пирожного восторга. Так случалось со мной часто, когда я наблюдал за ее умениями и победами или слушал о них от нее самой, мысленно присваивая ее лучшие качества, заранее ревнуя их ко всем – и гибельно становясь рабом этого чувства.
Ответ пришел быстро: «да, я очень хорошо понимаю тебя».
Потом где-то в глубине аллей я лежал головой на ее коленях, глядя на беззаботные прозрачные облака, проплывающие по голубому весеннему небу, а она бегло строчила свои нескончаемые, никому не нужные новости в телефон. Под тихие звуки парка неприятные, копошащиеся мысли были все о том же: ну почему нужно отправлять подруге поздравление со свадьбой, сидя в шпагате, и на немецком языке? Зачем эти регулярные фотосессии с непременной потаенной эротикой? Почему на интервью с мэром нужно надевать юбку, которая еле видна из-под пиджака? Почему, если я не считаю вологодских «народных» писателей с их балконной лирикой – настоящими, на меня нужно дуться по целым дням? И ведь это не может кончиться ничем хорошим – нет жизни во всем этом нашем сиюминутном бытии..
Ее сосново-золотистые длинные локоны свисали надо мной, почти касаясь моего лица, я щурился сквозь них на солнце и взволнованно млел от преступной красоты нашей мимолетной близости. Она, не переставая писать двумя руками, наклонялась надо мной и уговаривала меня еще немножечко потерпеть, потому что работа не отпускала ее. Я пытался представить нас как бы с высоты: сейчас, посредине тихой роскоши южной весны, среди этих правильных ландшафтных линий мы и впрямь были похожи на влюбленную пару – меня утешало созерцание этого момента.
Я вытянул руку и сфотографировал нас с ней вместе. Опять отправил Варе.
– Что, скучно тебе? Хорошо смотритесь. Хочешь, пришлю тебе адреса ближайших загсов и МФЦ? – с готовностью ответила она.
– Да что мне, силой ее волочь туда что ли? – ответил я, пытаясь сразу спрятать этот разговор подальше.
– Господи, да когда же ты уже поймешь, что да?
Помню, что в этот момент по моей спине пробежал неприятный холодок. Все еще лежа у нее в ногах, я попытался отвлечь себя от промелькнувшей серой тени уныния, нарочно рисуя себе в воображении лубочные картинки – как, взвалив ее на плечо, бодро шагаю в сторону стоянки такси, побеждаю ее слабое сопротивление, на ходу рассказываю ей этот наш разговор с Варей, по пути мы заезжаем в ювелирный.. – но тут она наконец снизошла до меня: «Все, идем есть, я голодная, хочу пасту!»

Вернувшись в гостиницу, мы на весь вечер спрятались в необъятную ванну. Она растянулась на мне во весь рост, я медленно гладил ее по животу, шептал ей на ухо какие-то чересчур литературные красивости. Вода скрадывала наш вес, ее тонкое тело было гибким и легким, и мне хотелось в этом теплом космосе из душистой пены, обнимающей влаги, слабого света от свечей, расставленных по полу, остаться навсегда или умереть немедленно, глядя на античное совершенство ее блестящих колен над водой.
– А ведь лучше уже не будет, – вдруг тихо и грустно сказала она, словно прочитав мои мысли, и коснулась меня щекой.
Я сзади дотянулся до ее мокрых губ и опустил руку ниже под воду, она издала чуть слышный высокий стон.

С утра потянул дождь. Непрерывный, мелкий, тревожный, темный. Я ехал не торопясь, тягостно обдумывая наше очередное расставание, не объезжая лужи, не останавливаясь, глядя прямо перед собой. Сообщение от нее пришло на заправке за кофе.
– Я не могу так больше, прости. Ты самый лучший, но я должна. Не проклинай меня. Быть может, в мои тридцать я в одиночестве буду горько рыдать в подушку, перечитывая это свое сообщение тебе. А может быть, мы еще будем вместе. В тридцать и пятьдесят. В сорок и шестьдесят, какая разница? О, как ты будешь хорош в свои шестьдесят!.. Сегодняшняя ночь – лучшее, что было со мной. У тебя останется моя любовь и мои слезы. Парк теперь тоже навсегда твой.
Через полчаса пришло сообщение от Вари: «Я не знаю, зачем она это сделала».

2026 г.