Верещага-3. Звенящий крик

Мира метнулась налево, не раздумывая, не оглядываясь. Спустя короткое время она буквально наткнулась на вход в низкий грот — чёрную дыру в скале, почти скрытую выступом камня и кучкой чахлых кустов. Не думая, она наклонилась и полезла внутрь, обдирая ладони и колени, прижимая локти к телу. На краю слышимости ещё долетали крики и хохот — далёкие, глухие, будто сквозь толщу земли.

— Прямо! — молнией вспыхнуло в голове. Она поползла прямо.

— Теперь налево и ещё раз налево!

— А сейчас вниз и в сторону, вот в этот отнорок!

Она буквально ощущала эти команды: чёткие, повелительные, беззвучные. Они шли откуда-то извне — или всё же из живота? Мира не понимала и не пыталась понять. Она слушалась, потому что выбора не было, потому что это было правильно — так же, как дышать.

Она заползла в самый глухой и глубокий отнорок и замерла. Лежала она на удивительно тёплом камне — здесь, в самом нутре скалы, было почти тепло, будто грот хранил собственное тепло, не пускал мороз снаружи. Пахло приятно: сухой землёй и старым пеплом. Мира лежала, прижимая руки к животу, и не понимала, что делать дальше: выхода из этого тупика не было. Ждала. Слушала тишину. Тишина была абсолютной в этой утробе земли и камня.

Но внезапно ни о чём думать стало невозможно. Резкая боль в животе — не та, прежняя, мимолётная, а настоящая, выворачивающая — скрутила её, и Мира поняла: время пришло.

Как смогла, она приняла наиболее удобное положение, упёршись спиной в тёплый камень, подтянув под себя обрывки одежды. Замерла, стиснув зубы, сжав кулаки. Резкая боль потушила её сознание, как свечу пальцами.

Сколько времени прошло — неизвестно. Очнулась она от крика и хныканья. Тонкого, сиплого, живого. Родился!

В полной темноте, на ощупь, она нашла его — маленького, скользкого, тёплого. Взяла на руки, прижала к груди, укрыла, чем могла: подолом рубахи, краем платка, всем, что было. Пыталась согреть, приходя в себя. Волны тепла шли от ребёнка — не просто телесного, а какого-то иного, глубокого, спокойного, словно это он её успокаивал, а не она его. Мира прижалась щекой к его головке и заплакала тихо, без слёз, одними всхлипами.

Мира не понимала, сколько прошло времени. Час? Два? Вечность? Ребёнок уже посапывал, перед этим покормившись с её груди.

Но где-то рядом зашуршало. И начали слышаться сдавленные голоса — чертыхающиеся, злые, эхом разлетающиеся по пещерам:

— Тут кто-то полз, глянь!

— Да в эту щель, в эту, я те говорю!

А после появились и заметались тени в неровном свете факелов — страшные, дёрганые, пляшущие по стенам грота. Затем она услышала, как преследователи ползут в её грот. С каждым мгновением становилось всё светлее. Мира вжалась в камень, прижимая ребёнка к себе, и вот она уже могла различить его личико.

И то, что она увидела, заставило её замереть.

Ребёнок смотрел на неё. Не как новорождённый, который ничего не видит, не понимает, не фокусирует взгляд. Нет. Он смотрел на неё внимательно, собранно, и в этом взгляде было что-то пугающее — не детское, не человеческое, что-то, чему она не могла подобрать имени.

— Попалась, птичка, в клетку! — с хохотом отметил один из разбойников, освещая её, лежащую на полу грота, факелом. Свет упал на её лицо, на ребёнка на груди, и разбойник оскалился, увидев добычу.

И тут в голове Миры появилась настойчивая мысль. Не её. Чужая. Чёткая. Беззвучная: «Поверни меня к ним».

Мира застыла. Она с ужасом понимала, что это ребёнок. Что эта мысль — его. Что он, минутный, только что рождённый, только что найденный в темноте, говорит с ней. Или приказывает.

Она повернула его лицом к преследователям и зажмурилась, понимая безысходность ситуации. Двое мужиков, факелы, ножи, тесный грот, никуда не деться. Всё кончено. Она сжалась, ожидая удара, хватки, грубого смеха.

Острый и тонкий визг разнёсся по пещере.

Не человеческий. Не звериный. Не детский. Что-то между всем этим и ничем из этого. Звук, который не столько слышался, сколько ощущался — костями, зубами, сердцем. От этого крика у Миры ёкнуло и едва не остановилось сердце, словно чья-то рука сжала его и отпустила. Но, оказалось, это ещё была проба голоса.

Крик повторился. Ещё громче. Ещё страшнее и пронзительнее.

Мира открыла глаза.

Её дитятя издавало совершенно ненормальные, сводящие с ума звуки — высокие, на грани слышимого, заставляющие вибрировать спёртый воздух, от них звенело в ушах и трещало в голове, словно раскалывался камень. Личико ребёнка было повёрнуто к разбойникам, рот открыт, глаза — те самые, пугающие, внимательные — смотрели прямо на них. Мира ощущала сильную вибрацию от тельца ребенка.

А разбойники валились на землю, хватаясь за головы, выгибаясь дугой, их били конвульсии. Кровь хлестала из их глаз, текла из ушей, из ноздрей, они уже не кричали — не могли, — только хрипели, дёргались, царапали камень ногтями, будто пытаясь уползти, убежать, спрятаться от этого звука, которому нет названия.

Сколько это продолжалось, неизвестно; тела преследователей застыли в замысловатых, страшных, ломаных позах.

Факелы упали. Свет погас. И в темноте остался только этот крик, эхо от которого, казалось, не закончится никогда. И наконец — тишина.

Мира выпустила из себя воздух — казалось, всё это время она задерживала дыхание, а сейчас её прорвало. Она задышала часто, жадно, хватая воздух, словно он был слаще мёда. А потом зарыдала навзрыд — не от боли, а от облегчения, от страха, который наконец-то вырвался наружу вместе со слезами. Сквозь слёзы она целовала малыша, прижимала к себе, гладила крошечную спинку, будто хотела убедиться, что он настоящий, живой, тёплый.

Затем, всё ещё вздрагивая от всхлипов, Мира укутала ребёнка в платок — поплотнее, чтобы ни один ледяной ветерок не добрался до нежной кожи. И поползла к выходу, аккуратно огибая тела разбойников. Они лежали неподвижно, неестественно вывернув руки и ноги, а вокруг них темнели лужи, и от этого зрелища у Миры внутри всё сжималось, но она не позволяла себе смотреть дольше мгновения. Сейчас главное — выбраться. Главное — добраться до людей.

Никакого голоса в голове больше не было. Тишина. Пустая, звенящая, но такая желанная. Мира изрядно поплутала по пещере, то и дело натыкаясь на тупики, пока наконец не нашла нужный проход. В теснине уже стояли лёгкие сумерки — серый, приглушённый свет, в котором камни казались не злыми, а просто усталыми.

Она пошла в сторону узкого выхода, цепляясь за выступы, подтягиваясь, не чувствуя ни холода, ни усталости. Вскоре она увидела следы преследователей на довольно пологом склоне — глубокие, грубые отпечатки сапог, которые теперь вели её, как путеводная нить. По этому склону она поднялась легко, будто земля сама подталкивала её вверх.

В долине было ещё светло — солнце, хоть и клонилось к закату, всё ещё цеплялось за край неба, разливая по земле розовато-золотистый свет. Мира остановилась на мгновение, поминутно поглядывая на ребёнка, прижимая его к груди, и вдруг, разглядев в этом мягком свете, поняла: у неё девочка! Крохотная, сморщенная, но живая, тёплая, настоящая. На губах Миры дрогнула улыбка — первая за этот бесконечный день.

— Ты моя хорошая, — прошептала она, касаясь пальцем щёчки малышки. — Мы почти дома.

И, собрав последние силы, Мира поспешила к дому Гутимы. Ноги уже едва держали, но страх и радость гнали вперёд, не давая остановиться. Каждый шаг отдавался в груди, каждый вдох обжигал лёгкие, но она шла, не оглядываясь, зная, что теперь за её спиной не погоня, а только тишина и сумерки.

Повинуясь какому-то внутреннему желанию — тихому, но твёрдому, будто кто-то шепнул ей на ухо: «Не говори», — Мира решила, что не стоит рассказывать про этот крик ребёнка и разбойников. Ни про то, как они падали, хватаясь за головы, ни про кровь, ни про этот звук, от которого, казалось, трескались камни. Пусть это останется там, в глубине грота, под толщей скалы и темноты. Тем более глубоко в пещере их вряд ли найдут: узкий отнорок спрятан так, что и днём не сразу разглядишь, а теперь, когда сумерки легли на долину, туда и вовсе никто не сунется.

Она скажет лишь о следах чужих охотников — крупных, тяжёлых, нездешних, — которые она видела у леса. Скажет, что, видать, они и забрали поросёнка. Простая, понятная правда — и почти не ложь.

Когда впереди наконец показалась крыша двора, из груди Миры вырвался тихий, дрожащий вздох. Дом стоял крепкий, тёмный на фоне багрового заката, и от одного его вида ноги вдруг стали ватными, а глаза снова налились слезами — но теперь уже не от страха, а от облегчения.

Едва она ступила на двор, как дверь распахнулась и на порог выскочила Гутима. Старая хозяйка замерла на мгновение, вглядываясь, а потом шагнула вперёд, раскинув руки, будто хотела обнять весь мир разом.

— Мира! Жива! А я уж думала… Ох, девка, где ты пропадала? Да что с тобой?

Мира хотела ответить сразу, чётко, как решила по дороге, но голос подвёл: застрял где-то в горле, и вместо слов вырвался только всхлип. Она прижала к себе свёрток, будто боялась, что, если разомкнёт руки, всё рассыплется.

— Следы… чужие… — наконец выдавила она, сглатывая слёзы. — Охотники… Они, видать, поросёнка и забрали. Я шла по следам, да заблудилась немного, по оврагам плутала…

Гутима нахмурилась, прищурилась, вглядываясь в её лицо, в дрожащие руки, в тёмные круги под глазами. Видно было, что она не до конца верит, что чует: не всё тут просто. Но старая хозяйка была не из тех, кто станет вытрясать правду из человека, едва стоящего на ногах.

— Ладно, ладно, — проговорила она уже мягче и махнула рукой, подзывая Миру ближе. — Потом расскажешь, по порядку. Сейчас тебе тепло нужно, да поесть, да отдохнуть. А следы… следы завтра посмотрим.

И тут взгляд её упал на свёрток в руках Миры. Она замерла, будто что-то внутри неё щёлкнуло, и лицо её вдруг разгладилось, а в глазах вспыхнуло то самое тихое, глубокое тепло, которое Мира уже научилась узнавать.

— А это что ж… Неужто?..

Мира кивнула, не в силах выговорить ни слова, и осторожно развернула край платка, чтобы Гутима могла увидеть крохотное личико. Девочка спала, поджав кулачки, и даже во сне будто старалась держаться поближе к теплу.

— Девочка, — прошептала Мира, и в этом слове было столько гордости и усталости, что у Гутимы дрогнули губы.

Старая хозяйка медленно, будто боясь спугнуть, протянула руку и коснулась пальцем щёчки малышки.

— Ну вот и ладно, — тихо сказала она, и голос её звучал так, будто она приняла какое-то важное, окончательное решение. — Ну вот и ладно. Дом большой, места хватит. А завтра… Завтра день покажет.