Пока я жив. Глава 53. Павел

Май 1992 года. Училище, которое ещё недавно казалось мне незыблемой крепостью, вдруг стало чужим. После гибели отца я держался за службу, как за последнюю нить, связывавшую меня с ним. Здесь всё напоминало о нём: плац, коридоры, аудитории, которые помнили его ещё курсантом. Я служил так, как учил он, — честно, строго, не давая поблажек ни себе, ни другим. И верил, что это ценят.

Ошибался.

Новый начальник училища, полковник Голубев, пришёл в конце апреля. О нём говорили разное: кто-то шептал, что он из бывших партработников, вовремя перекрасившихся, кто-то — что его поставили специально, чтобы «затянуть гайки». Я не придавал слухам значения, пока не столкнулся с ним лично.

Он вызвал меня в начале мая. Я вошёл в кабинет, который ещё недавно занимал генерал-лейтенант Ковалёв, и с порога почувствовал перемену. Со стен исчезли старые карты, на столе стоял компьютер — невиданная роскошь. Голубев сидел за столом, перебирал бумаги и даже не поднял головы, когда я доложил о прибытии.

— Присаживайтесь, Чупахин, — произнёс он, не глядя.

Я сел, положил фуражку на стол. Голубев ещё с минуту делал вид, что изучает документы, потом откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня. Взгляд у него был холодный, ничего не выражающий.

— Я ознакомился с вашим личным делом, — начал он ровным, канцелярским тоном. — Служба, награды, характеристики. Всё в порядке. Но вы понимаете, в какое время мы живём.

Я молчал. Он продолжал:

— Армия реорганизуется. Штаты сокращаются. Училищу необходимо оптимизировать структуру. — Он сделал паузу, словно смакуя слово. — В связи с этим ваша должность подлежит сокращению.

Я не шелохнулся. Только пальцы, державшие фуражку, сжались.

— Вы предлагаете мне уволиться? — спросил я глухо.

— Я не предлагаю. Я информирую, что вы будете уволены по сокращению. Разумеется, со всеми причитающимися выплатами. — Голубев пододвинул ко мне лист бумаги. — Рапорт на увольнение по сокращению штатов. Подпишите здесь.

Я не взял бумагу. Поднял на него глаза и, стараясь говорить спокойно, произнёс:

— У меня орден за боевые заслуги. Я служил в горячей точке. Мой отец отдал армии всю жизнь и погиб от рук подонков. И вы хотите, чтобы я подписал рапорт?

Голубев не дрогнул.

— Ваши заслуги учтены. Но приказ есть приказ. Если вы откажетесь, это ничего не изменит. Вас уволят принудительно, с соответствующей записью. — Он помолчал, потом добавил жёстче: — Поймите, Чупахин, никто не в силах остановить этот процесс. Время героев прошло. Теперь нужны менеджеры.

Я почувствовал, как внутри поднимается волна бешенства. С трудом сдержался, чтобы не схватить его за грудки. Вместо этого медленно встал, одёрнул китель.

— Я не буду подписывать, — произнёс я, и голос мой прозвучал, как удар. — Можете увольнять меня как хотите. Но я не сдамся просто так.

Голубев пожал плечами.

— Ваше право. Но предупреждаю: безвыходных ситуаций не бывает. Не захотите уволиться по-хорошему, я найду способ вас уволить по-плохому. Вы же умный человек, товарищ старший лейтенант. Подумайте до конца недели. Если передумаете — милости прошу.

Я развернулся и вышел, не прощаясь. В коридоре остановился, прижался лбом к прохладной стене. В ушах звенело. «Время героев прошло». Эти слова жгли, как клеймо. Я вспомнил отца. Он никогда не отступал. Он умер за свою честь. А я, его сын, теперь выброшен на обочину, как отработанный материал.

Домой я вернулся поздно. Мама уже спала. Я сел на кухне, не зажигая свет, и долго смотрел в тёмное окно. Думал об отце, о его принципах, о том, что он бы сделал на моём месте. Наверное, пошёл бы к начальству, потребовал справедливости. Но отца больше не было. А те, кто остался, не хотели справедливости. Они хотели, чтобы армия стала удобной.

Утром я сообщил матери.

— Мам, меня увольняют. По сокращению.

Мама посмотрела на меня застывшим взглядом. Потом тихо спросила?

— Как увольняют? А я на пенсию собралась уходить.

Я  почувствовал, как к горлу подступает ком.

— Я что-нибудь придумаю, — сказал я, хотя сам не верил в свои слова. — Я не сдамся.

Мама вышла из кухни, а я положил трубку и долго сидел, глядя в стену.

Через несколько дней я подписал рапорт. Не потому, что сдался. Просто понял: бороться здесь больше не за что. Армия, которой я отдал жизнь, отвергала меня. Но это не значило, что я сломался. Я просто переставал быть военным. Но внутри я оставался офицером. И буду им. Пока я жив.
 
              К о н е ц     п е р в о й    ч а с т и