Венеция между нами

(Роман в сокращении)

В тот вечер Венеция была похожа на сон, который кто-то забыл закончить.
И он длился, длился и длился.
Над каналами медленно поднимался туман. Вода отражала редкие огни, и казалось, что внизу, под чёрно-зелёной гладью, горит ещё один город — перевёрнутый, тайный, существующий только для тех, кто умеет видеть невозможное.
Туман смешивался с дождём. Но не с тем дождём, который заставляет людей прятаться под крышами, а с почти невидимым — летящим тонкой серебряной пылью и оседающим на камне, на старинных перилах мостов, на тёмно-зелёной воде каналов.
Он приехал вечером.
Высокий, широкоплечий, спортивного телосложения — выглядел как человек, который как минимум когда-то занимался профессиональным спортом. На нём было тёмное пальто, в руке — небольшой кожаный чемодан, а из незакрытого внешнего кармана торчали блокнот и том Бродского, который он начал читал в самолёте.

Он был писателем.

И в силу природных данных и профессиональных навыков, мужчина замечал то, мимо чего другие проходили не глядя: как вода касается каменной стены, как женщина на соседнем мосту поправляет волосы, какой маникюр у только что прошедшей девушки, как в окне старого дома на мгновение загорается свет — и тут же гаснет.
У него были карие глаза, а в этот вечер они казались почти чёрными.
Потому что он скучал.
Мужчина шёл по узкому переулку, где пахло мокрым камнем и жареными кофейными зёрнами.
Он думал о ней.
О женщине, которая была так далеко от него, что расстояние между ними иногда казалось целым миром.
Она была в Лондоне.
Он знал это наверняка.
Женщина, которая жила в его голове.
Вернее, она поселилась там ещё до того, как появилась в его жизни.
Он всегда знал, что однажды встретит её. Не знал только когда.
А потом это произошло.
Несмотря на все его подсознательные ожидания, её появление оказалось громом среди ясного неба.
Первые недели он почти истерически хохотал буквально от всего. Эмоции переполняли его настолько, что он всё время боялся: ещё немного — и окружающие заметят, что с ним явно что-то происходит и точно что-то необычное.
Потом он испугался.
И решил прекратить с ней общение.
Ему нужно было всё это переварить.
— Ну что? Дождался? — говорил он сам себе. — Получите, распишитесь. И что теперь будешь делать?
— Понятия не имею.
— Ладно. Разберёмся. Просто смотри за ней.
— Ага. И ты тоже.
Он вообще часто разговаривал сам с собой.
И его в нём было даже не два.
Но спустя месяц он понял, что молчание необходимо прекратить.
Она никак не действовала в его сторону и он стал осознавать, тот факт, что сама она никогда не придёт к нему. А оставить всё так он не мог.
Любопытство пересилило страх.
И вот как-то вечером, он ей написал.
При этом готовился к тому, что она, возможно, просто хлопнет дверью.
К его удивлению, она поприветствовала его так, будто ничего не произошло.
Будто не было этого побега.
С того дня они стали разговаривать почти непрерывно.
Они оба летали и буквально вцепились друг в друга, и настолько чувствовали, и слышали эту связь, понимая, что она была буквально телепатической. И это действительно было так.

Забегая немного вперёд, могу сказать, что этим двоим предстояло выработать эти навыки как можно более мощно, для их общего будущего, далёкого будущего и это надо было сделать в этом воплощении.

Единственным камнем преткновения оставалось физическое расстояние.
А она влекла его так, что иногда ему самому становилось страшно.
На фоне его роста и широких плеч она казалась почти хрупкой.
Рыжие волосы — не просто рыжие, а цвета осеннего огня, меди и солнечного заката. Правда, она любила экспериментировать с цветом. Но сейчас и в своей душе она точно была рыжей.
Лицо, усыпанное веснушками. Когда-то она их ненавидела. Потом вдруг полюбила и сама удивлялась тому, как можно было не любить эти маленькие золотистые точки, эти золотушки.
А к золотушкам — зелёные глаза.
Тёмно-зелёные.
Однажды он сказал ей:
— В твоих глазах есть что-то от венецианской воды.
Она ответила:
— Тогда ты никогда не сможешь понять, где я заканчиваюсь и где начинается море.
Он рассмеялся.
Они вообще любили шутить.
Она всегда была сдержанной. Её природное веселье будто много лет сидело под замком.
Но рядом с ним, дверь почему-то открылась.
И выпущенная на свободу детскость уже не хотела возвращаться обратно.
Иногда они совершенно серьёзно спорили о какой-нибудь мелочи, а через минуту сами начинали смеяться над тем, насколько нелепо относятся к предмету спора.
Но в этот вечер ему было не до смеха.
Он остановился на мосту.
Под ним медленно проходила лодка.
И вдруг мысленно сказал:
— Я хочу тебя.
В этот момент в Лондоне она резко подняла голову.
Её любимый Parker, которому было больше двадцати лет, выпал из пальцев.
Она любила писать ручкой и часто делала записи попеременно то одной, то другой рукой.
За окном шумела Темза.
Рыжеволосая женщина сидела у окна библиотеки своей городской квартиры, в чёрном кожаном кресле. Горел неяркий жёлтый свет.
Она посмотрела на огни набережной.
— Я знаю, — прошептала она.
Он улыбнулся.
Она почувствовала.
В этом и была самая странная часть их отношений.
К этому моменту они научились узнавать не только настроение, но и ощущения друг друга.
Иногда он ещё ничего не говорил, а она уже знала.
Иногда ей достаточно было закрыть глаза, чтобы увидеть его, это всегда проявлялось по-разному.
— Где ты?
— На мосту.
— На каком?
— Не знаю.
— Ты в Венеции и не знаешь, на каком мосту?
— Я знаю только, что подо мной вода.
Она закрыла глаза.
И увидела его.
Не глазами.
Памятью.
Какой-то давно закрытой памятью, которая вдруг вырвалась наружу.
Высокий. Мокрые волосы. Расстёгнутое пальто. Карие глаза. И эта улыбка, от которой ей всегда становилось трудно дышать, она её буквально видела воочию.
— Ты один?
Он не ответил сразу.
— Да.
Она почувствовала ревность раньше, чем услышала его следующую мысль.
Она вообще была очень ревнива.
— Ты не веришь мне?
— Верю.
— Тогда почему молчишь?
Она посмотрела на Темзу.
— Потому что я ревную тебя к Венеции.
Он рассмеялся.
— Глупая.
— А ты?
Пауза.
— Я ревную тебя к Лондону.
— К Лондону?
— К каждому его дождю.
Она улыбнулась.
— Это невозможно.
— Почему?
— Потому что дождь не может меня обнять. Это можешь сделать только ты.
Он закрыл глаза.
— Нет, этот дурацкий, лондонский дождь, может тебя целовать, обнимать, он может тебя касаться, а я нет, но очень хочу…
И на несколько секунд ему действительно показалось, что она рядом.
— Я бы сейчас обнял тебя, сильно-сильно.
— Я знаю.
— Провёл бы рукой по твоим волосам.
Её дыхание стало медленнее.
— Я знаю.
— И поцеловал бы тебя.
Она ничего не ответила.
Он услышал её молчание и понял всё.
В ту ночь они разговаривали больше часа.
Вернее, он ходил по Венеции, а она сидела у Темзы.
Он диктовал.
Она записывала.
Он дарил ей свои рифмованные строки — ей оставалось только перенести их на бумагу, и они становились её.
Эти строки возникали между ними словно мосты, соединяющие два берега. По ним они могли бегать друг к другу, чем всегда и занимались.
Он сказал:
— Ты далеко, но расстояние — всего лишь трусость пространства. Оно делает вид, будто может разлучить нас. Но как ему остановить мысль? Как запретить мне произносить твоё имя? Как объяснить моему сердцу, что между Лондоном и Венецией слишком много километров, которые я хочу однажды окончательно разрушить?
Она писала, едва успевая, многие слова сокращая так, что никто бы не разобрал.
Потом остановилась.
— Подожди.
— Что?
— Ты произнёс «моему сердцу».
— Да.
— Ты всегда говорил, что любовь живёт в голове.
— Я лгал.
— Почему?
Он немного помолчал.
— Потому что если признаться, что она живёт в сердце, становишься беззащитным.
Она прижала блокнот к груди.
— Ты боишься?
— Тебя — да.
— Почему?
— Потому что ты единственный человек, перед которым я не умею быть писателем.
Она улыбнулась.
— А кто же ты тогда?
Он ответил не сразу.
— Мужчина, который безумно хочет оказаться рядом с любимой женщиной.
Она закрыла глаза.
И на этот раз не сказала ничего.
Просто подумала о нём.
Так сильно, как только могла.
Он почувствовал.
Венеция вдруг стала ему тесной.
Он пошёл быстрее. Свернул в переулок. Поднялся по лестнице гостиницы. Открыл дверь номера.
И замер.
Ему показалось, что в комнате кто-то есть.
На секунду он почувствовал запах её духов.
— Нет… — проговорил он с почти истерическим смешком.
Он медленно вошёл.
Сердце билось так, словно знало что-то раньше него.
И тогда он услышал:
— Обернись.
Он обернулся.
Она стояла у окна.
Маленькая. С рыжими, натурально вьющимися волосами, растрёпанными венецианской влажностью. В тёмном платье. Без багажа. Без объяснений. Только часы из белого золота и на правой руке серебристый кожаный браслет. Имея большое количество дорогих ювелирных изделий, она всё меньше к ним тяготела, предпочитая украшения больше похожие на талисманы и обереги.
Он смотрел на неё, не веря собственным глазам.
— Ты…
Она улыбнулась.
— Да.
— Как?
Она покачала головой.
— Не знаю.
Он подошёл очень медленно.
— Я могу тебя коснуться?
Она протянула руку.
— Попробуй.
Он взял её ладонь.
Тёплую.
Настоящую.
Живую.
И тогда всё внутри него рухнуло.
Он притянул её к себе, и она тут же уткнулась лицом ему в грудь.
Он обнял её так крепко, будто хотел за одну секунду вернуть все дни разлуки.
— Я так долго тебя ждал.
— Я тоже.
— Я думал, что схожу с ума.
Она подняла лицо.
— Может быть, мы оба немного сошли с ума.
Он улыбнулся.
— Тогда пусть Венеция будет нашим безумием.
Она поцеловала его.
И весь мир остановился.
Ночь растворилась в шёпоте, прикосновениях и поцелуях, которые становились всё медленнее, будто каждый из них пытался запомнить другого не памятью, а кожей.
— Ты не можешь быть здесь.
— Могу.
— А как же Лондон?
— Остался в Лондоне.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— А ты?
Он коснулся её лица.
— А я с самого вечера был здесь.
За окном плескалась вода.
Где-то далеко звучала музыка.
А Венеция, древняя и равнодушная к человеческим тайнам, вдруг показалась им слишком маленькой.
Слишком маленькой для того, что происходило между ними.
В ту ночь они наконец перестали быть двумя точками на карте.
Они стали одним дыханием.
Одним сердцебиением.
Одной тишиной. Они наконец уснули после долгого разговора, крепко сжимая друг друга в объятиях.

Утром он проснулся от солнечного света.
Первое, что почувствовал, — тепло.
Второе — счастье.
Третье — пустоту.
Рядом никого не было.
Он сел на кровати, оглядел комнату, открыл дверь ванной, заглянул в соседнюю комнату.
Пусто.
И только на прикроватной тумбочке лежал серебристый кожаный браслет с двумя стальными застёжками.
Он взял его и долго вертел в пальцах.
Потом прижал к губам.
На столе лежал лист бумаги.
Всего одна строка и ниже стих, не очень ровным почерком, запись явно была сделана левой рукой:
«Теперь ты знаешь, что я была настоящей. Сохрани этот браслет и я хочу тебе оставить свой стих, который я написала незадолго до твоего полёта в Венецию…, но я не знала, что у меня получится коснуться тебя в нашей с тобой реальности.»

                ***
Смотри…
Вон месяц по небу гондолой плывёт…
А в водах его отражаются звёзды,
Мост Вздохов с тобой нас давно уже ждёт
И тихо роняет пылинками слёзы…

Венеция осенью так хороша,
Почти без дождей затяжных и унылых,
Мы будем с тобой там гулять неспеша,
Ты шагом по ней, а я в мыслях приливных….

Ты будешь там Бродского много читать…
Гулять по каналам с морскою водою
И чувства — о них, мне душой направлять,
В ответ ощущать, как я глажу рукою.

Коснувшись тебя, по губам проведу,
Запутаю волос и тут же разглажу,
Тебя поцелую у всех на виду,
Но люди движение с ветром лишь свяжут…

Читай мне стихи, на листочках пиши,
Услышу все-все, я тебе обещаю,
Ты знаешь, что я, средь ночной тишины,
Все сказки в реальность пером превращаю.

Смотри…
Вон месяц по небу гондолой плывёт,
А в водах его отражаются звёзды,
Возьми меня в свой, нереальный полёт,
У нас с тобой будет там — всё …

P.S.  и серьёзно…

Он перечитал её запись несколько раз.
— Да, — сказал он пустой комнате. — Теперь знаю.
На глаза навернулись слёзы. Но даже не от боли расставания, а от осознания произошедшего.
С этого дня он начал писать.
Не просто много.
Без остановки.
Словно кто-то открыл внутри него дверь, за которой годами бушевал океан из слов.
Он писал до рассвета. Потом до полудня. Потом снова до рассвета.
Забывал есть, не отвечал на звонки, иногда не помнил, какой сегодня день. Правда при этом всё равно много гулял, записывая пришедшие мысли порой на ходу, просто надиктовывая их на телефон.
Но никогда и не где не забывал её браслет.
Он лежал рядом со стареньким, местами поцарапанным ноутбуком и листами, исписанными от руки.
Иногда он держал его в руке.
Иногда клал на страницу.
А иногда просто смотрел.
Ему казалось, что металлические застёжки нагреваются от пальцев не случайно.
Будто вместе с теплом к нему возвращалось её присутствие.
Роман он написал за месяц.
Название пришло в последнюю ночь.

«Венеция между нами».

Это была история любви за пределами реальности.
Но она казалась невероятно настоящей.
Критики назвали книгу историей о невозможном, написанной с пугающей правдой.
Кто-то сказал, что автор впервые сумел очень подробно описать любовь на физическом расстоянии, которое можно преодолеть силой желания.
Роман читали массово.
Его переводили.
О нём спорили.
Никто не знал истинной правды.
Никто не знал о реальности женщины, о той ночи в гостинице, об оставленном на память подарке.
Для всех это была фантазия автора.
Для него — их общая реальность.

Спустя год его пригласили в Париж.
Роман получил литературную премию.
Выйдя на сцену, он поблагодарил членов жюри и сказал только одну фразу:
— Если любовь настоящая, она найдёт дорогу к любимому человеку.
После церемонии он вернулся в гостиницу пешком, в Париже во всю царило бабье лето. Войдя в номер, он поставил статуэтку на стол и только тогда снял самолётный режим с телефона.
Сообщения и звонки посыпались один за другим. Он выпил чашку кофе, ответил на некоторые из сообщений, сделал сам пару звонков, но ему почему-то совершенно не хотелось спать и оставаться во Франции.
Через несколько часов он уже летел в Венецию.
К утру стоял на том самом мосту.
Только-только начинало светать.
Вода всё ещё была чёрно-зелёной.
В ней отражались огни города.
Он достал браслет.
— Ты здесь?
Ответа не было.
Он улыбнулся.
— Я всё равно знаю, что ты тут. Прекрати молчать.
И тогда в его сознании возник её голос.
Тихий.
Тёплый.
Невозможный.
— Да. Здесь.
Он закрыл глаза.
— Ты написал ещё?
— Нет.
Пауза.
— Почему?
Он посмотрел на Венецию.
— Я получил премию.
Ещё одна пауза.
— Нашу премию.
Он улыбнулся.
Женщина по прежнему молчала, но он знал, что никто так не радуется за него, как она. Он буквально ощущал трепет её сердца, оно дрожало, как крылья бабочки. И наконец она произнесла:
— Я безумно этому рада.
— А вот продолжение истории, я хочу сначала пережить.
Тишина.
А потом её смех.
Тот самый, который он помнил лучше любой музыки.
И где-то далеко, на другом берегу другой реки, женщина с рыжими волосами рассмеялась своему отражению в тёмном стекле.
Над Лондоном и Венецией одновременно пошёл мелкий дождь.
И вода в Темзе и венецианских каналах на несколько секунд показалась одной и той же водой.

Прошло ещё несколько лет.
Однажды утром он проснулся с совершенно ясным ощущением, что его кто-то позвал.
Он долго лежал, глядя в потолок.
Потом понял.
И уже ничего не стал объяснять самому себе.
Желание улететь было настолько сильным, что он просто встал, собрал небольшой чемодан и перед выходом зашёл в библиотеку.
Он взял с полки свой любимый том Бродского, который просто нельзя было не взять с собой в Венецию.
В полёте писатель всё-таки спросил себя:
Что ты надеешься там найти?
Или кого?
Неужели ты думаешь, что она ждёт тебя?
Венеция встретила его дождём.
Он долго шёл по знакомым улицам, пока снова не оказался у того самого моста.
Вода была почти неподвижной. Только редкие круги от дождя разбегались по её тёмной поверхности.
Он достал из кармана браслет.
Провёл пальцами по холодной застёжке.
И тихо сказал:
— Я пришёл.
Ветер прошёл по мосту, шевельнув полы его пальто.
Ничего больше.
Он опять произнёс и сделал это даже вслух:
- Откликнись!
Он был немного обескуражен и уже хотел спрятать браслет, когда вдруг заметил на другом берегу маленькую женскую фигурку.
Рыжие волосы.
Серое длинное пальто.
Она стояла неподвижно и смотрела прямо на него.
Он замер и через мгновение заметил её улыбку.
И тут же сделал шаг вдоль моста.
Фигура напротив тоже сделала шаг.
Ещё один.
И в этот момент между ними прошёл туман.
Всего на несколько секунд.
А когда он рассеялся, другого берега будто не существовало.
Только вода.
Только дождь.
Только Венеция.
Он долго стоял неподвижно.
Потом посмотрел на браслет в своей руке.
И почувствовал, что металл стал тёплым.
Тогда он впервые до конца осознал одну простую вещь:
не всякая встреча должна заканчиваться прикосновением.
Иногда человеку достаточно знать, что его всё-таки услышали.
Он поднял глаза к серому небу.
— До следующего раза.

Где-то очень далеко, на севере Лондона, в загородном доме, проснулась женщина.
Стояло раннее утро.
Она открыла глаза и улыбнулась, т.к. совершенно отчётливо услышала его голос.
— До следующего раза.
И тихо повторила:
— До следующего раза.
За окном шёл дождь.
А в старой венецианской гостинице, в номере с видом на воду, на столе рядом с поцарапанным ноутбуком лежал женский браслет, а сидящий за столом мужчина делал записи.
Ему казалось, что металлические застёжки женского украшения ещё хранят тепло ч
человеческой руки, её руки.

Возможно, расстояние действительно существует.
Но только до тех пор, пока мы верим в его власть над нами. Пока в нас живёт страх сделать шаг навстречу к своей мечте.
А может быть, некоторые люди вообще никогда не бывают разделены и им по-настоящему неведомо понятие расстояние, как ограничительный барьер. Просто есть длинный путь и им приходится очень долго идти навстречу друг к другу.
Через города.
Через время.
Через другие, а порой совершенно чужие жизни.
Через несколько воплощений.
А встреча наших героев без чудес ещё впереди. Вернее там их ждут совершенно другие чудеса.
Но где…
И когда…
Пока это тайна за семью печатями, от тебя, мой читатель.
И конечно же от них.
06.09.26