Хозяин леса. Эпилог

Этим же утром, в обед, Пётр Звягин сидел в кабинете. Его окружали предметы — свидетели вчерашнего откровения. В пепельнице громоздились окурки, на столе стояло два стакана, в белой тарелке лежали остатки пряников. Он взял стакан, тот, что принадлежал Екатерине, повертел его в руках, а потом со злобой в глазах швырнул его в угол кабинета. Тот звонко стукнулся и разделился на несколько частей.

Вошел конвоир. Казалось, звук разбившейся посуды нисколько его не смутил.

— Товарищ капитан, приговор приведён в исполнение, — отчеканил тот.

Звягин кивнул. Конвоир вышел. Звягин открыл папку, на последней странице, где полагалось поставить точку, он написал: «Приговор приведён в исполнение». Захлопнул папку, завязал шнурок. Дело убийцы-каннибала Афанасия и его подельниц ушло в архив.

Начальство всех мастей было довольно завершившимся делом. Приехал и лично Рябинин, который отчитал в свойственной ему спокойной, но угрожающей манере Петра Звягина за резню при задержании, за гибель участкового, за потерю Афанасия. Рябинин отчитал на словах, но замечание в личное дело записывать не велел. Благодарность объявлять, разумеется, тоже не стал.

За новыми делами пролетел год. Пётр Звягин периодически вспоминал случившееся, вспоминал Афанасия и их поединок, вспоминал ту ночь с Катей и никак не мог разобраться со всем этим. Бывало, дома он просыпался посреди ночи и не мог объяснить, что же его разбудило. Лежавшие рядом женщины (они и вправду стали встречаться Петру чаще) успокаивали своим присутствием. Бывало, он прислушивался, вставал с кровати и шёл к окну. За окном была тишина. Ни воя, ничего. Но он с напряжением ждал чего-то, а чего — сам не мог себе объяснить.

Устав от оставшейся недосказанности, Пётр Звягин выкроил время, написал рапорт на отпуск и отправился в Чащобу. За то время деревня стала полноценным селом. Возвели ещё один коровник, построились новые дома. Люди потихоньку отвоёвывали у леса новые территории. Дом культуры обновили, стали даже привозить кино. Звягин приметил афиши. Техники тоже добавилось, теперь на въезде красовался навес и ангары для ремонта. Объехав село, Звягин свернул на УАЗе на дорогу, ведущую на кордон к Егорычу.

Звягин вышел из УАЗа, остановив его неподалёку от знакомого домика лесника. Окинул взглядом территорию. Появился новый забор, беседка и ещё пара небольших построек. Звягин закурил и зашагал неспешно к дому Егорыча, любуясь переходящей в лето весной.

Егорыч, будто почуяв, вышел, как тогда, из дома, а за ним выскочила насторожившаяся лайка. Он узнал Звягина почти сразу, улыбнулся и поднял руку, приветствуя.

— Пётр Сергеевич, приветствую, — он пожал руку. — Если бы знал, что вы приедете, баню натопил. Вы к нам, я извиняюсь, по делам или для души?

— Для души, Егорыч. Посидеть, поговорить. Давай, что ли, я у тебя заночую, заодно и баню истоплю.

— Это мы завсегда, об чём речь-то. Проходите, располагайтесь, — обрадовался внезапному гостю егерь.

После всех дел и банных процедур мужчины сидели дома. За окном неспешно садилось солнце. На стол еду собрали быстро: у егеря были свои запасы, да и Звягин не с пустыми руками приехал. Егорыч достал бутылку самогона, глянул на Звягина и, поймав одобрительный жест, захватил ещё два гранёных стакана. Для начала налили по чуть-чуть, выпили. Звягин начал первым, рассказал всё, как ему видится, от начала до конца. Рассказал всё, как думал. Что женщины, Нина и Екатерина, просто стали жертвами маньяка-каннибала, повелись на его речи. Подкупило хорошее отношение, которого эти женщины были лишены многие годы. Рассказал про бой с Афанасием, о том, что видел в его глазах, чувствовал его силу, рассказал и про разговор после боя. Рассказал и о последней беседе с Екатериной.

— Я знаю, Егорыч, вот что, — сказал Звягин, ставя стакан на стол и пристально, но без осуждения глядя на егеря. — Ты ведь тоже был там. На поляне. С ними. Катя рассказывала.

Егорыч молчал. Налил Звягину и себе ещё. Руки его слегка потряхивало. По виду егерь был спокоен. Звягин ожидал разного: думал, побежит или за нож схватится или в слезах оправдываться начнёт. Но нет, егерь просто молчал, разливая не спеша самогон по стаканам. Мужчины подняли стаканы, выпили. Когда егерь ставил стакан на стол, рука его предательски вновь задрожала.

— Был, — он поднял виноватый взгляд на Звягина. — Афанасий поймал меня, скрутил, как молодую ветку ивы. Я даже сделать ничего не успел. Я шёл по следу, тогда впервые и нашли останки девушки. След вывел к поляне. Гляжу, а там девки скачут, одна из них совсем нагая, хохочут вовсю. Я поначалу думал, шабаш какой устроили девки деревенские. Пока глазел, не услышал, как со спины Афанасий подкрался. Удар я не почувствовал. Только в момент голова поплыла, как с самогону, и зашатало всего. Ружьё даже выронил. Ударил со спины меня по голове он, значит, ну и скрутил, связал, да и приволокли к костру. Я орал на них благим матом, а они в ответ только смеялись. Они в рот мне дрянь какую-то насильно вливать стали. От неё тело перестало слушаться, а голова ещё сильнее кругом пошла.

— Мухоморы с медовухой и травами, — вклинился Звягин, просвещая его.

Егорыч просто кивнул в ответ, соглашаясь.

— Девки эти давай с меня штаны тащить, а потом залезали на меня, по очереди. Я лежал и смотрел в небо. А что оставалось-то? А Афанасий где-то рядом и говорил: «Ты теперь наш. Ты — волк». Я хотел плюнуть ему в лицо. Но не мог. Потому что тело, всё моё естество хотело, понимаешь, хотело до девок этих дотронуться. Силу я вдруг почувствовал, что могу хоть кем быть.

Егорыч вдруг замолчал. Глаза его всё ещё пылали жаром воспоминания, но алкоголь постепенно выдавливал его, оставляя горькое чувство стыда. Звягин молча налил ему ещё. Егорыч выпил залпом и с шумом поставил стакан, сжав его в руке.

— Я не сопротивлялся, — продолжил Егорыч. — Вот что страшно, Пётр Сергеевич. Я мог бы виться ужом. Я был пьяный, но мог. А не стал, потому что это было... стыдно сказать... хорошо, понимаете. Когда девки скачут на тебе, а вокруг костёр, а в небе луна. Было в этом что-то эдакое. Дикое. Ужасное. Но и сладострастное. А после до жути стал ночи и Афанасия бояться. Вдруг Афанасий убьёт меня. Он и хотел поначалу, но девки его отговорили. Спасли дурака.

— А как он выглядел, ты его видел?

— Тогда он был в шкуре волчьей на голое тело, на руках стальные когти на перчатке. И глаза жёлтые, светятся в темноте. Видел и не раз после этого случая в лесу его. Ходил неподалёку от моей избы, но издалека. Не разглядеть, в чём был, только глаза и видно, теряющиеся в темноте за соснами.

— Ты за это Нине в грудь пальнул? Месть? Не хотел, чтобы разболтала про ту ночь?

Егорыч кивнул. Звягин вновь наполнил стаканы. Выпили.

— Простите меня, Пётр Сергеевич. Умер я в ту ночь. Когда всё закончилось, Афанасий тогда присел рядом и что-то сказал мне на ухо. Я не помню что, уже сознание тогда совсем помутилось, но сдаётся мне, он тогда страх поселил во мне. Который сковал меня и держал, да и сейчас, молюсь, держит. И сейчас мне бывает, снятся сны, знаете какие? Не знаете, но вам и не надо знать. Просыпаюсь посреди ночи и слышу вой. И не знаю, сон это или нет. Может, он меня заразил, ну, безумием своим?

— Это просто самогон, — сказал Звягин, указывая на бутылку. — Меньше вот это употребляй, и спать лучше будешь.

— Да не пью я, — отмахнулся Егорыч, глянув на опустевшую бутылку. — Ну, почти.

Егорыч мутнеющими глазами посмотрел на пустеющую бутылку, неспешно взял её и разлил по стаканам, оставив на дне самогона едва ли с полстакана.

Звягин опрокинул стакан, жидкость мгновенно исчезла, падая на дно желудка. Пошло плохо. Он закашлялся, занюхивая коркой хлеба. В его голову, охмелевшую от самогона, пришла шальная мысль. Ему захотелось пойти в лес, взять фонарь и пойти прямо к Чёртову пню. Он озвучил своё желание Егорычу. Тот посмотрел на него пьяными глазами с какой-то безнадёжной тоской, будто безмолвно старался уговорить его не ходить по лесу в такое время и в таком состоянии. Но Звягин не сбавлял своего упрямого желания посетить поляну, и Егорыч подчинился.

Взяв керосиновые лампы из шкафа и оружие, мужчины вышли в прохладную весеннюю ночь. Молодой месяц вальяжно парил в чистом небе, озаряя округу многообещающим светом. Егорыч закрыл дверь после тщетных попыток позвать с собой пса. Тот наотрез отказывался выходить, лежал на своём месте, игнорируя команды хозяина.

Молодой месяц на чистом безоблачном небе освещал путь через лес к месту на поляне, где когда-то происходили жуткие события. Звягин в душе ожидал увидеть или хотя бы услышать вой, силуэт, мелькающий между деревьями, — хоть что-нибудь, что могло бы успокоить его навязчиво больной интерес к этим местам и событиям.

Вопреки его ожиданиям лес был обычный, тихий, по-весеннему холодный. Пахло сырой землёй, соснами, грибами. Прошлогодние листья шуршали под ногами, сообщая всем лесным жителям о ночных гостях. Поляна заросла, появились кустарники и больше ничего, только молодая пробивающая себе путь трава и тишина. Только туман бесшумно скользил по земле. Несколько минут оба мужчины стояли молча, вслушиваясь в тишину.

— Никого, — сказал вдруг Егорыч. Голос его звучал спокойно, утверждающе.

— Никого, — повторил Звягин, доставая папиросы и предлагая их егерю. В голосе Звягина чувствовалось разочарование. Он ожидал чего-то от этого места, сам не понимая чего.

— Ты веришь, а, Егорыч? — спросил Звягин, глядя на месяц в небе. — Веришь в мистику, в оборотня? Я вот приехал сюда за ответом. Что это было всё? Коллективное безумие, которому я поддался, или было что-то иное? Или это просто людская натура, способная на такие деяния? Год прошёл, а я всё не нахожу ответов для себя.

— Не знаю, — протянул Егорыч, выдыхая дым. — Я в войну повидал зверства фашистов. Подумать только, люди же такое творили. И тут вроде люди были, да только вот... — егерь замялся, так и не закончил речь, просто посмотрел на Звягина и, поймав понимание, просто промолчал.

Мужчины дальше стояли молча, всматриваясь и вслушиваясь в весенний лес. Где-то вдалеке слышен был крик ночной птицы. Докурив, они вернулись в дом егеря.

Когда тело уставшего от дороги и выпитого алкоголя капитана едва коснулось приготовленного спального места, он моментально провалился в сон. Пётр Звягин не сразу осознал, что спит. Ему показалось, что он остался один на той самой поляне, у Чёртова пня, а егерь куда-то пропал. Только теперь поляна была ярко освещена пламенем костра. Рядом с костром плясали две женские фигуры в белых широких рубахах с красным орнаментом. Пётр Звягин медленно зашагал к костру и смог теперь разглядеть, что на пляшущих женщинах надеты маски. Заметив его приближение, женщины перестали танцевать, будто удивившись, переглянулись и сделали пару шагов навстречу, отходя от костра и становясь лицом к Петру. Маски взирали на него своими пустыми костяными провалами глазниц. Оголённые части лба и носа ловили свет костра, отчего заставляли играть тени на блестящей белой кости, прорвавшейся через износившуюся шерсть и кожу некогда живого волка. Сама маска была свалявшаяся, заношенная. Женщины несинхронно подтянули руки к ним, чтобы снять и явить свой лик. Но это было не нужно. Пётр и так знал, кто скрывается под ними. Узнал телосложение, цвет волос, хоть ночь и пыталась это скрыть. Сбросив маски на землю, на него смотрели Екатерина и Нина. Смотрели пристально, без гнева, как на нечто долгожданное. Пётр Звягин сделал шаг навстречу к ним и оказался на расстоянии вытянутой руки от женщин. Женщины, в свою очередь, не сговариваясь, сняли с себя белые рубахи, оказавшись полностью обнажёнными, а затем взяли его за руки и повели ближе, на расстеленную шкуру недалеко от костра. Уложив Петра, который просто отдался в подчинение женщинам, уложили на шкуру. В нос ударил запах овчины. Женщины принялись снимать с него китель, сапоги и штаны, оставляя его таким же нагим, как и они. После они принялись осыпать его тело горячими поцелуями. Пётр гладил их тёплые, словно от высокой температуры, тела, а они продолжали ласкать его, изредка покусывая.

Пётр посмотрел в небо. Его переполняло непонятное чувство. Ему казалось, что ещё немного — и он разлетится на части от неизвестного напряжения во всём теле. Напряжение передавалось от конечностей к центру, куда-то к сердцу, копясь там огромным комком, сдавливая дыхание всё сильнее и сильнее. И вот когда женщины стали покрывать его шею поцелуями и в желании слегка тереться об его тело, Пётр издал рык, пропитанный звериным характером, и завыл, высвобождая ком в груди. Завыл сильно, с удовольствием, и обрёл облегчение. Женщины, лежавшие рядом, прекратили ласки и посмотрели на Петра и вдруг захохотали — громко, победоносно.

Звягин резко проснулся, дотронулся до лба и вытер выступивший пот. За ещё тёмным окном раздался вой. Пётр присел на кровати и осмотрелся. Тускло светила керосинка на столе, рядом стояла вскрытая банка с огурцами и исходивший паром чайник. Егорыча в доме не было. Пётр встал, подошёл к столу и отхлебнул из банки рассолу. Начинало мучить нарастающее похмелье. Вытерев рот рукой, он напялил сапоги и вышел на крыльцо.

— О, проснулись уже, Пётр Сергеевич. Поди, вой слышали, разбудил вас?

— Слышал, — сказал Звягин, оглядывая окрестность. Двор егеря и лес были окутаны плотным туманом. Всё казалось зыбким, словно во сне. Звягин посмотрел на Егорыча. Тот сидел в небольшом деревянном кресле, ружьё лежало у него на коленях, а пёс сидел под креслом, положив морду на вытянутые передние лапы. В руках у егеря была железная кружка с чаем. Он смотрел куда-то в туман, сосредоточенный, но не тревожный.

— Волки, — сказал наконец Егорыч, не отводя взгляда от тумана.

Звягин встал рядом, закурил, шаря едва проснувшимися похмельными глазами по туману, выпустил дым в серую муть.

— Волки, — повторил он вслед за егерем.

И оба не могли знать, что это волки. Но спорить не стали. Им было всё равно. Вой повторился — далёкий, низкий — и стих. Егорыч почесал щёку, отпил чаю. Звягин молча курил. Рассвет всё не наступал.