Виктор Федорович Хородчинский

Хородчинский Виктор Федорович

В 1925 году его арестовали впервые. Пятнадцатилетний мальчик, ученик девятого класса трудовой школы, за листовку, написанную от руки. В ней был призыв, способный стоить жизни даже взрослому: «смело вскрывать все ошибки партаппарата». За этим последовала обычная для того времени процедура: суд Коллегии ОГПУ, пять лет лагерей, сокращённые до трёх по малолетству, и этап на Соловки.

Это была первая встреча с северным адом, но не последняя. Соловецкий лагерь особого назначения стал для него школой, из которой не было выпускных.

Он вернулся в Ленинград в 1931 году, поступил в Металлургический институт, но то, что он носил в себе, уже не позволяло ему быть просто студентом. Он писал стихи. Стихи, от которых пахло порохом и политической свободой. Через год последовал второй арест. Теперь он проходил по статье как «идеолог и руководитель молодёжной контрреволюционной организации меньшевиков». Снова Соловки.

Там его держали отдельно от всех. В официальных бумагах значилось предписание изолировать его для пресечения контрреволюционной деятельности среди заключённых. Фактически же он был опасен не делами — одной только кровью. Он носил фамилию матери, Хородчинский, но в жилах его текла кровь Цедербаумов. Его отцом был Фёдор Исаевич Цедербаум, секретарь Плеханова, а дядей — лидер меньшевиков Юлий Мартов. В глазах системы это было неизгладимое, каиново пятно.

На Соловках он отказывался работать, устраивал голодовки, добиваясь перевода на материк, и писал. Стихи его того времени — это крик в стенах, исписанных предшественниками. В одном из них есть строки, способные свести с ума любого, кто знает его финал:

На штукатуренной стене
Мой друг оставил память мне —
Четыре вырезанных слова:
«Товарищ, будь всегда суровым».

Стена для него — кладбище, а стёршиеся надписи — могилы, что сровнялись с землёй. Это не метафора, это диагноз эпохи.

Его здоровье, и без того слабое, было подорвано. Он заболел туберкулёзом. Благодаря хлопотам вдовы Плеханова, Розы Марковны, его перевели из Соловков сначала в Ярославский политизолятор, а затем в Челябинский. Но это не было спасением. Это было лишь перемещением к месту казни.

В 1936 году он пишет стихотворение «Расстрел». Поэт описывает собственную гибель с ледяной, почти документальной точностью. Он видел её так ясно, словно она уже случилась:

И меня расстреляют… Печален, спокоен,
Я пройду сквозь тюремную серую муть,
Перед взводом поставят, и точен, и строен
Ряд винтовок поднимется, целя мне в грудь.

Он провидит собственную участь с пугающей детализацией. И даже финал абсолютно точен: «Залпа я не услышу», — потому что пуля быстрее звука. Он уткнётся лицом в «окровавленный, колющий снег».

Так и случилось. 2 октября 1937 года тройка НКВД по Челябинской области приговорила его к расстрелу как «активного меньшевика, сына известного меньшевика и племянника убеждённого врага Советской власти». Через три дня, 5 октября, приговор был приведён в исполнение. Ему не было и двадцати четырёх лет.

Но чудовищная логика эпохи требовала искоренения всей породы. За свидание с сыном был арестован и вскоре расстрелян его отец. Семья была уничтожена полностью, корень вырван с мясом.

Мать, Ида Ефимовна, была выслана в Ульяновскую область, но, в отличие от них, выжила. Она вернулась в Ленинград в 1956 году и вскоре умерла. Ей не суждено было дожить до 1989 года, когда Виктор Фёдорович Хородчинский был полностью реабилитирован по всем трём приговорам. Слишком поздно. Всегда слишком поздно.

В 2018 году на доме № 24 по улице Чайковского в Санкт-Петербурге появился знак «Последний адрес». Теперь у этой оборванной жизни, у этого стихотворения, предсказавшего самого себя, есть хоть какой-то материальный след на земле. Есть свидетельство, что человек, написавший «Тиф» и «В одиночке», действительно жил, боролся и не сдался до конца.