Температура

Моя температура не выше 37 градусов. Это важная деталь, о которой вы должны знать.
Хотя у меня дома отсутствует термометр, поэтому никто не может знать точно. Может быть, виновато моё суеверие — если нет термометра, то температура лишь глупая выдумка врачей.

Поэтому, когда я прошёл по узкому коридору к кухне и увидел открытой дверь складской каморки, то не испугался и вошёл внутрь. Пахло мокрыми тряпками и старой апельсиновой кожурой. За углом притаился пузатый ламповый телевизор из шестидесятых.

Это было в ночь, когда навсегда исчезла моя дочь.

В тот вечер я сидел за столом, пил остатки саперави и смотрел, как они собирают вещи.

Аня курила, хотя бросила двадцать лет назад.

— Уезжаете? — спросил я.
— Мы проведаем маму и вернёмся, — сказала Аня.
— Не вернётесь, — сказал я, глядя на большого плюшевого медведя, лежащего на полу.

Я поднял его и поставил на чемоданчик дочери.
Я помнил этого медведя. Я подарил его, когда ей исполнилось пять лет.

Нет. Этого не может быть. Меня не было тогда рядом. Я был в баре Манилы на Филиппинах.
Там я и приобрёл этого медведя. Разноцветную медведицу, если быть точным.

Я подарил её дочери, когда ей было семь лет.

На фотографии, где мы трое стоим на холме Мтацминды она держит медведя.

Они улыбаются. Я — нет.

Если присмотреться, то на фотографии у меня закрыты глаза.

В 23:47 погас свет в складской каморке.
Настя сказала, что ей страшно, и я включил фонарик на телефоне.

— Почему ты здесь? — спросил я её?
— Где мне быть? — спросила Настя.
— За барной стойкой с подружками. Передай Юле привет от меня.

Настя не ответила. На ней было красное платье. То самое, в котором я увидел её впервые.
Я подумал: она ничуть не изменилась с нашей первой встречи.

А потому понял, что это невозможно.
— У тебя нет красного платья? — спросил я.

Она посмотрела на меня:
— У тебя тоже.

После этого я проснулся.

Было утро. Дочь скакала на кровати.
— А где мама? — спросил я.

Дочь замерла и посмотрела на меня серьёзным взглядом.
— Мамы нет с нами уже четыре года.

Я рассмеялся. Мне показалось, что это ужасно смешная шутка.

Три дня спустя я нашёл нашу фотографию. На ней мы с Аней держались за руки на фоне красных песочных дюн в Горном Алтае. Я сразу понял, что фотография ненастоящая. На ней был не я. Точнее другой я. У него было моё лицо. Только глаза были закрыты.

Я решил проверить кладовку. Прошёл по длинному коридору до кухни и обнаружил, что дверь закрыта. Я был уверен, что она была открытой. Я стукнул по ней. Свет замерцал и погас. Дверь кладовки открылась. Внутри меня ждала липкая темнота.

На дверном косяке я заметил надпись: НЕ ВЫХОДИ.
Почерк был мой. Под надписью ещё несколько строк:
— Хватит себе лгать и придумывать неслучившиеся истории.

Я подумал, что теперь могу рассказать вам правду.

Свет горел, не мерцая. Дверь кладовой была закрыта. Насти дома не было.

Аня стояла в коридоре в красном платье. Она сказала:
— Ты снова пишешь?

Я спросил:
— Что?

Она показала на открытую дверь каморки. Там за столом сидел я и лихорадочно клацал по клавиатуре.

Я подошёл ближе и взглянул на текст на экране. В нём слово в слово повторялся этот рассказ.

Даже эта фраза.
И эта фраза тоже.

Я перечитал всё сначала и понял, что лишь часть страниц были написаны моей рукой. Другая часть была написана её рукой.

— Зачем ты это делаешь? — спросила Оля.
— Что делаю? — спросил я.
— Придумываешь раз за разом новую версию?
— Какую версию?

Она вздохнула.
— Ту, в которой ты счастлив.

Я не ответил. Она взяла меня за руку и вывела из каморки.

Честно, я никогда не заходил в эту маленькую складскую каморку. Она существует лишь в моём воображении, если идти по коридору на кухню, то с левой стороны её маленькая дверь. В реальности её нет.

Поэтому я очень удивился, когда сегодня в 23:47 дверь каморки отворилась и Аня сказала:

— Ну, приехали.

Внутри каморки была моя квартира в Тбилиси. Высокие потолки и длинный коридор до кухни. В моей квартире за моим столом сидел человек и лихорадочно клацал по клавиатуре лаптопа.

Я подошёл ближе. На столе была фотография. Аня и дочь. Меня не было.
;Я посмотрел на человека за столом.

— Кто это? — спросил я.
— Это ты, — ответила сестра.
— Но меня нет.
— Именно.

Человек за столом поднял голову и посмотрел на меня. Он улыбнулся. У него были мои глаза, только закрытые.

— Наконец-то, — сказал он.

Я всё вспомнил. Ночь, когда бабушка умирала в госпитале. Она хотела стащить с себя подгузники, но я крепко держал её за руку и не давал это сделать. В четыре утра она прекратила дышать и стала дышать снова лишь к шести.

На следующую ночь я сел за стол и написал первый рассказ. В нём Аня и дочь жили со мной в Израиле. Бабушка исчезла.
Тогда я написал другой рассказ. В нём появилась Лиза, но исчезли Аня и дочь.
Потом я написал третий. В нём исчез я.

Я писал их один за другим, меняя места, персонажей, причины и следствия, но лишь одно никогда не менялось: открытая в 23:47 дверь каморки.

Я никогда не писал правду о том, что произошло там в этот момент времени.

Аня стояла рядом:
— Теперь вспомнил?

Я кивнул.
— Кто виноват в своём убийстве?

Она посмотрела на человека за столом. Он продолжал писать.
— Ты, — сказала она.

Я закрыл глаза и спросил:
— Почему?
— Потому что не смог вынести, что мы ушли.

Я открыл глаза.

За столом никого не было. Лишь лаптоп с открытой заметкой.

В ней было написано:

“Моя температура не выше 37 градусов. Это важная деталь, о которой вы должны знать”.

Я прочитал строку ещё раз. Потом ещё раз.
Перевёл взгляд на строку ниже.

На ней было написано:
“Это ложь от первого до последнего слова”.