Крепко заваренный чай медленно остывал на кухонном столике. За окном мелко и наискось опадал мокрый снег, постепенно отбеливая дворовые площадки и скамеечки. Там было тихо и пусто, как, собственно, и всегда в такую пору года и время суток, когда деятельная часть населения на работе, остальные же её категории попросту не жаждут вкусить благ, находясь в такую погодку под открытым небом, разве что по крайней житейской необходимости. Примерно такое же чувство испытывал Артур, сидя на табурете и угрюмо уставившись в окно. Уже вторые сутки он не выбирался из своей квартиры, хотя причин для этого было предостаточно, – помимо повседневных бытовых, надо было решать вопросы и с трудоустройством, и закончить полотно с самойловской церковью и довершить наконец многострадальный байкальский этюд, при одном упоминании коего в эти дни становилось ещё горше. Ибо все, кому доводилось его увидеть, недоумённо поводили бровями и с какой-то необъяснимой значимостью воздыхали, словно пытались из корректности не задеть мастера, по понятным лишь ему причинам в обход собственных творческих канонов совершившего непростительную шалость. Но теперь ему было не до написания: по всей видимости, предстояло вести настолько непростую борьбу за выживание, что сами мысли о полотнах казались шутовскими. Артур не сомневался, что после его отказа спецслужбам те в отместку будут теперь с особым тщанием прослеживать за его делами, выковыривать из всевозможных источников проколы и огрехи, дабы сварганить из них такой компромат, что впоследствии сможет ему всё в этой жизни сломать. Непременно всплывут передряги с так называемыми дальними родственниками, кое-какие коммерческие аферы (а без оных никак было не обойтись в бурные 90-е), волчий билет после заводской эпопеи, и, разумеется, тесные связи в полубогемной среде, куда, по мнению очень многих, просто засасывает любого гопника, польстившегося на беззаботную житуху в некоем полуастральном бутоне с запретными ароматами дисси- и декадентств (хотя, безусловно, если разглядеть поближе ту «богему» из трудяг на изобразительной ниве, мало бы кто к ней примкнул). Однако теперь ему наверняка придётся с максимальной аккуратностью и оглядкой двигаться по своим делам, не промахиваться окурками в урны (впрочем, с курением в последнее время Артур из экономии почти прекратил), переходить улицы в строго отведённых местах и никак не наискосок, и уж не упаси Боже приголубить в общественном месте чего-нибудь «этакого», да и в злачных-то делать это было бы неблагоразумно (снова-таки где-где, а в оных по той же материальной причине ему теперь уж наверняка делать нечего). Оно конечно, не стоило бы так сгущать краски, у спецслужб и без того забот предостаточно, однако держать ушки на макушке и схоронить кое-какие вольности хотя бы в ближайшие месяцы – задача отныне первостатейная.
И ещё одна неожиданная и гнетущая мысль засела в голове с самого прибытия домой после всей прошедшей волокиты с допросами, мотаниями из «аквариума» в кабинеты и заполнениями протоколов. С одной стороны, было действительно трудно в неё поверить, но целая вереница фактов, как мельчайших, так и самых что ни на есть весомых, указывала, кто в данном случае (хотя, в принципе, и не только в этом, возможностей хватало и без него) оказался тем самым фискалом «из близких», сделал его, Артура, объектом пристального внимания, пожалуй, не только госбезопасности, следствием чего в его огород был совершён деликатный и вместе с тем расчётливый заброс. Раз за разом, стараясь быть объективным и не поддаваться чересчур убеждающим фактам, которые на поверку могли быть абсолютно недостоверными, Артур взвешивал, анализировал, сопоставлял всевозможные эпизоды и моменты, начиная ещё с достославных студенческих лет, хотя тогда причастность Вадима к делам подобного рода едва ли имела место. И если догадки были верны, внештатным сотрудником спецслужб тот заделался вскоре после их внезапного расставания, т.е. ухода Артура из института. Почему именно так, объяснить можно было отчасти тем, насколько более уверенными и преисполненными опытом не только житейским стали внешние проявления Семичастного теперь, уже спустя порядочный отрезок времени. Не то чтобы Вадим сильно изменился харизматически, здесь каждому из нас в силу обстоятельств и по-своему доведено эволюционировать в плане личном; всё дело было в том, что уж как-то чересчур мудро и по-отечески стал он держаться, в нём напрочь отсутствовали для человека его рода занятий беспокойство по поводу дня завтрашнего, психологический дискомфорт, не говоря уже о материальных проблемах в непростом современном бытии. Если приплюсовать к этому удачно подворачивающиеся рабочие места и оформительские подряды, различные связи в престижных структурах, включая связанных напрямую с изобразительным ремеслом, то человеку, хорошо его знающему, всё это едва ли будет казаться перстом Фортуны, осеняющим жизненный путь своего товарища. В наше-то время!..
Артуру, понятное дело, очень не хотелось, чтобы все его подозрения и домыслы в отношении не только друга, а в определённой степени наставника и попечителя оказались достоверными. И всё же против фактов, да ещё таких, что взаимно дополняли и логически подтверждали ход мыслей, было трудно выставить контраргумент. Раз за разом всплывали в памяти словно подчинённые неким неосязаемым потокам эпизоды, указывающие в одном направлении. Но, пожалуй, самым существенным, хоть и не стопроцентным доказательством, как и все прочие, двойственности натуры Вадима, можно было считать недавнюю приватную беседу с представителем спецслужб. Ведь и в самом деле, с чего бы это именно по его душу, а не чью-то другую из участников несанкционированного митинга нежданно-негаданно явился «человек в штатском» и вызвал на откровенность? Откуда стали известны кое-какие подробности его, Артура, личной жизни, и особенно про «увлечение живописью»? Да ещё с такой оперативностью, словно только и ждали момента, когда он совершит по дурости нечто антиобщественное, дабы с ходу в карьер заарканить с известной целью для малоизвестных помыслов и деяний. Поди разберись, откуда и по чьей инициативе исходило сие стремление, да и с чего бы кто-то решил, будто гражданин Балашов представляет собой благодатную почву для идейно-политической обработки, не считая его перспектив на осведомительном поприще. В общем, как ни крути, а без вмешательства некого компетентного лица, определённо знакомого с его личностью и образом жизни, включая круг знакомств и склонности, здесь дело не обошлось. Можно, конечно, кроме Вадима в список возможных «доброхотов» включить как любого хорошо знакомого или знакомую, так и лиц, так сказать, не жаловавших Артура в разное время (например, Князева или, на худой конец, соседей по старому местожительству, да и клан Петелиных не последний на этот счёт), разве что об «увлечении» тем как раз невдомёк, хотя последнее вполне можно выявить как логически, так и эмпирически, тайно пронаблюдав за ним хотя бы парочку суток…
Если же допустить мысль, что якобы «засветили» его собратья и со-сёстры по творческим делам с целью оттеснить в сторонку (а если такое предположить, другой причины и не могло быть), то сей факт мог говорить не в последнюю очередь и о том, что его художество действительно представляет собой что-то ценное. Но такой вариант был маловероятным, поскольку сами-то братья-сёстры должны быть в не меньшей степени причастны к «деятельности», да и представить, скажем, в роли тайного осведомителя Никитину или Риту Макееву казалось несколько абсурдным и карикатурным; с таким же успехом подозревать в тайных пособничествах можно было и отца Василия с Лидией Вороновой. Как и найти мотивы их готовности к подобному.
В общем, как ни крути, а выходом из создавшегося положения на текущее время можно было считать разве что временный отказ от полубродяжьего образа жизни и поиск работы, желательно на максимально длительный срок. В противном случае реально маячила перспектива раздела судеб большинства свободомыслящих и творчески независимых – задержания, протоколы, подписки, «жучки-паучки» в неожиданных местах, а то и сто первый километр с конфискацией почти всего, на что инфраструктура могла положить глаз (в том числе жилплощади). И для начала следовало бы в который раз обратить взор к старой знакомой, проживающей неподалёку, улица Ботаническая, дом три. Адрес сей был знаком весьма многим неприкаянным душам пригородной Жуковки, коих в последнее время не от хорошей жизни, а также вследствие собственно неприкаянности эта самая «жисть» стала нещадно лупцевать как по карманам, так и по головам. Не то чтобы Аллочка Кандаурова всегда и во всём проявляла милосердие и старалась вызволить из проблемных заточений любого, кто ни попросит; просто склад характера у неё был таков, что сердобольность чаще всего возобладала над прагматизмом и собственным эго, в отличие от большинства за последние годы. Она не могла пройти мимо бездомной собаки или кошки, чтобы не поделиться с ними всегда имеющимся при себе съестным, а иногда и приводила какого-нибудь бедолагу домой, благо проживание в частном секторе позволяло совершать подобное без соседских провокационных нападок в виде поборничества общественной санитарии и прочего; одалживала из собственного скромного бюджета некоторым «из числа хороших знакомых», чаще всего не получая обратно (в частности, одним из «злостных неплательщиков» был Кешка-Пентагон, при случае готовый лечь костьми в защиту своей благодетельницы); да и прочих примеров душевного благородства и сострадания к ближним можно было привести здесь немало. Казалось бы, где ещё можно отыскать столь достойную кандидатуру в хранительницы семейного очага и благополучия, только вот почему-то как раз здесь у Кандауровой никак не вырисовывались перспективы: потенциальные женихи, если таковые и были, вероятно, не горели стремлением к матримониальным отношениям с ней. В чём тут была загвоздка, Артур всякий раз недоумевал, хотя некогда и сам время от времени хаживал за порог Аллочкиного дома не с известной целью, а именно «потолковать о душевном», — своего рода визит к психоаналитику, разве что последний не мог быть столь радушным в силу должностных ограничений, Аллочкино же хлебосольство было следствием её искренней и бескорыстной натуры, причём без каких бы то ни было определённых целей и расчётов. Одним словом, сама добродетель; невольно вспоминались литературные классики, с грустным восхищением повествовавшие о духовном богатстве и красоте русских провинциалок, да и не только их. Во славу упомянутого, тенденция сия, несмотря на тотальное падение нравов и раздутый до карикатурности прагматизм, в какой-то степени сохранилась, чему свидетельством и примером являлась обделённая эмансипацией и сохранившая в себе традиционные представления о женщине как хранительнице домашнего очага Алла Викторовна Кандаурова.
Не так давно её наконец заслуженно перевели на должность заведующего детским садом, где она в силу искренней любви к детишкам отдавала всю душу уже по крайней мере полтора десятка лет. Безусловно, имея собственных, она не проявляла бы служебный энтузиазм столь деятельно и бескорыстно. Однако поскольку личная жизнь никак не желала складываться, и даже не перспективный, а на худой конец понимающий жених становился всё призрачнее и недосягаемее в мечтах, можно было считать, что ребятишкам на попечении такой чуткой и заботливой воспитательницы несказанно повезло. А коли так, почему бы временно не поступить в услужение давней знакомой, у которой понятия благородства и доброты не вызывают досадливо-презрительного тика в нынешних зеркалах душ!..
Но по крайней мере часов до семи вечера дом три по Ботанической будет закрыт, а являть себя в расположенном неподалёку от бывшей студии Галки Никитиной по Добролюбова детсаде казалось на данный момент не совсем уместным: без предупреждения, коллеги её по работе чёрт-те что подумают, да и неизвестно, будет ли Кандаурова на месте, а не в каком-нибудь районо или как там зовётся в дошкольных структурах… Идти беседовать надо приватно, к ней домой, вот только чем себя занять всё это время…
Артур медленно поднялся с табурета, глотнул остывшего чая и нехотя поплёлся в комнату. Покосившись на свёрнутые полотна в углу, тяжело фыркнул и скривился: пожалуй, впервые, как с весны окунулся с головой в художество, при мысли о нём теперь, в эти минуты, подкатила волна тоскливого безразличия. Он понимал, что даже если и пересилит хандру, сев за работу, это будет равноценно воздаянию од в сточной канаве: ни рабочей атмосферы, ни вдохновительных порывов, лишь смердит, да тягостное ощущение придавившей отовсюду безнадёги. Нет, убивать время за холстиной покамест не следует; а вот позвонить кое-кому и в свете обзора последних событий постараться соблюсти хладнокровие и самообладание не мешало бы: с недавних пор он стал куда более щепетильнее в вопросах как личных, так и деловых взаимоотношений. Тем более, что кое-какие темы для обсуждения могли быть непосредственно связанными с его дальнейшими возможными (именно, всё никак не реальными) перспективами, и в частности с… ага, только в случае чего традиционно держи карман шире…
Кстати, о птичках… Подвергнув внимательному осмотру парадно-выходную амуницию, в которой он провожал Ирину накануне «вступления на политическую стезю», Артур не без очередного горчичного осадка убедился, что никакими святыми, не говоря уже о виртуозах-портных, эту часть гардероба уже не воскресить. Вот уж действительно, впору стать на четвереньки и завыть, утробно и скорбно, насылая попутно заклятия в адрес не только ошалевших людских амбиций, но и своенравных выпендряс госпожи Фортуны: накрутила, что называется, по полную завязку, и это в самый неподходящий момент. И куда теперь податься, чтобы хоть частично привести в если не в божеский вид, то по крайней мере средне-обывательский, насколько это может быть применимо к создавшейся обстановке! Разве что снова к Алле Викторовне, и если обстоятельно всё изложить (опустив, разумеется, беседы с официальными лицами и какими путями его привело на проспект Космонавтов), можно было надеяться, что та после наставительных проповедей на тему мужской неосторожности и опрометчивости, а также традиционного рефрена «ну что с тобой делать» наверняка проявит не только свойственное ей милосердие, но и чудеса рукодельного искусства, что было также известно многим в округе. Стало быть, посещение Кандауровой на сегодняшний день – задача первостепенная, о покамест неплохо бы связаться кое с кем и подать весточку, что целёхонек и полон энтузиазма.
Повозившись в антресоли, Артур не без досадливого фырканья извлёк полузабытые верхние одеяния, не используемые с прошлого года. Да, трудно поверить, что некогда с безразличием относился к своему внешнему виду, хоть и старался поддерживать всё в определённом соответствии с, так сказать, окружающей средой и в зависимости от местонахождения. С появлением иных приоритетов поменялись и требования к себе по части внешнего вида: стал дольше проводить времени у зеркала, внимательнее бриться и тщательнее водить щёткой по одежонке. Эти операции даже в какой-то степени доставляли порой своего рода тщеславно-эстетическую усладу: появлялось ощущение некой причастности к аристократизму, давали возможность на какое-то время возвыситься не только в собственных глазах. Вот и теперь, не без скепсиса осматривая предметы сравнительно давнего обихода, он поймал себя на мысли, что прикидывает, насколько они подходили бы к той или иной обстановке, чего ещё с год назад за собой не замечал. «Декадентишка», — криво усмехнувшись, Артур всё-таки выбрал кое-что на первое время, крепко надеясь, что Кандауровой всё ж таки удастся элегантное демисезонное пальто мало-мальски привести в первоначальный вид и хотя бы как-то стушевать нанесённые ему варварские рубцы неуправляемой людской стихии. Остальное, что было на нём тем злополучным вечером, худо-бедно могло быть отреставрировано с помощью портняжных средств и собственными руками.
А покамест следовало бы кое до кого дозвониться и кое-то выяснить. И если Ирина Злотникова, уже несколько привыкшая к его не всегда предсказуемым исчезновениям (что можно было легко приписать отсутствию у него средств связи, хотя данный факт уже давно её раздражал), могла и сама «ненароком» предстать во всей красе у порога, то Галку Никитину почти всякий раз приходилось отлавливать, словно неуловимого Джека, что, впрочем, делало ей честь, как личности деятельной и кипучей. А если учесть, что Ирина сейчас наверняка в своём турагентстве или, по крайней мере, хлопочет где-то во благо оного, и потому ей покамест не до Артуровых проблем, то Галка вполне могла бы даже в случае определённой загруженности, находясь в рабочей обстановке, по ходу, как ей и было свойственно, не только поделиться житейским и творческим опытом, но и дать полезную как информацию, так и рекомендацию, что в очередной раз было необходимо Артуру. Визитка, оставленная Анатолием Верховцевым, ничего по сути не давала, ибо реквизиты, указанные в ней, не укладывались в «черту оседлости», куда загнала Артура за последние годы сложившаяся обстановка. Вертя в руках этот покрытый латексом, уплотнённый бумажный вкладыш, на котором достаточно претенциозно и, как ему казалось, не без самонадеянности, бил ключом предпринимательский космополитизм хозяина, Артур не мог избавиться от мысли, в какой же степени его покамест что никем по большому счёту не признанное творчество могло привлечь внимание достаточно влиятельного в определённой сфере коммерсанта (в этом можно было не сомневаться), чтобы картины его могли хоть как-то и где-то фигурировать, – не важно, в какой ипостаси, лишь бы появился некий сдвиг в общем ходе его, Артура, основного рода деятельности. Ведь неспроста тот при первой же встрече без всяких колебаний и расписочек взял, да и огорошил его авансом, толком даже не ознакомившись с работами, – акт по нынешним временам неслыханный! Сумма, впрочем, не ахти какая, и тем не менее вряд ли Верховцев стал бы даже на мизер раскошеливаться, не имея на Артура виды и определённые перспективы. Разве что вот уж с месяц прошло после их встречи, а покамест на том всё и застряло, испарился предприимчивый Анатоль где-то в необъятных просторах родного отечества… Возможно, что Галка, если учесть её порой изумляющую осведомлённость едва ли не обо всём и вся, касающегося кое-что и сможет сообщить о нём.
Однако не будет ли с его стороны опрометчивым именно в эти дни наносить Галке визит после всего, что с ним произошло? Ей и без того нелегко противостоять не только всевозможным чиновничьим структурам-фактурам, но и, по всей видимости, кое-каким общественным комитетам, для которых стало бы просто праздником узнать о предполагаемых связях Никитиной с личностями вроде Балашова; разнесут по белу свету данный факт в таких деталях, что разве только идиот не уверует в её диссидентство и гражданскую непорядочность. Однако с другой стороны, немного поразмыслив, Артур пришёл к заключению, что Галка сама уже наверняка, с её не совсем угождающей инфраструктуре деятельностью, находится «под колпаком у Мюллера», ибо с незапамятных времён люди подобного склада нередко вызывали у перестоявшейся и недальновидной власти (а также её электората) раздражение и подозрительность едва ли не во всех аспектах. И хотя, конечно, полной уверенности в своих предположениях у него не было, после всего случившегося появилось некое любопытство – а не мог ли ещё кто-то из его не так уж многочисленных окружающих в своё время подвергнуться такой вот идейно-политической обработке, и как в случае положительного исхода сие отразилось на них в дальнейшем. Ведь быть того не может, чтобы кроме Семичастного ни Галку, ни Рубина, ни Иру Злотникову (тем паче, что связана с загранпоездками) спецслужбы уж если не тормошили, то «под прицелом» не держали, особенно теперь, когда и шагу не ступить, чтобы тебя не заподозрили в какой-нибудь мерзопакости. Ярчайший пример тому – мышиные поползновения вокруг его, Артуровой особы, бывшего соседства по месту жительства в альянсе с кланом Петелиных…
Впрочем, Никитина не тот челочек, что станет выкладывать даже своим хорошим знакомым степень её гражданской сознательности плюс отношение к системе госбезопасности, даже если и не имеет к той никакого отношения. Тогда и рассказывать ей про собственные злоключения не имеет смысла: в лучшем случае сошлётся на сложившуюся нестабильность или слабую компетентность в вопросах макро- и микро-политики. Да и по большому счёту ей глубоко начхать, завербован или нет тот или иной субъект; чистая совесть и отсутствие всевозможных комплексов по части второго «я» давали Галке множество преимуществ, ежели заваривалась полемика на ниве, скажем, общегосударственного или ещё повыше уровня. Примером тому служили те же не прекращающиеся со студенческих времён ироничные словопрения не только с пост-радикалом Рубином; вспоминались мимоходные эпизоды тех же лет, когда Никитина с лёгкостью осаживала новоявленных словоблудов-школяров, коих тогда расплодилось по причине общего разброда что слепней на заброшенной ферме, и кои, словно избалованные моськи, пытались самоутвердиться дешёвым и популярным способом тявканья за кулисами происходящего. И дело тут было вовсе не в её житейской харизме и дальновидности: Никитина принадлежала к числу людей, трезво и на основании лишь фактов, либо компетентных источников, оценивающих то или иное явление. Не чужда ей была и здоровая логика в решении большинства вопросов, что также поднимало Галкин статус в глазах окружающих и ставило её порой наравне с мужской половиной, ибо, как известно, по мнению многих, именно логический подход к сущему не свойствен прекрасной половине. И хотя сей спорный довод так и остаётся камнем преткновений многих и многих поколений, с харизмой Галки Никитиной приходилось считаться некоторым мужам, облечённым не только силой интеллекта, но и определённой властью, чему свидетельством могли служить шероховатые и лишённые компромиссов отношения с чиновниками-бонзами из всевозможных культотделов, и не только оных. Уж с кем-либо другим, размышлял Артур, медленно потягивая из кружки остывший чай и уставившись в кухонное окно, эти троглодиты долго не стали бы канителиться, а заручившись, к примеру, поддержкой натасканных передрягами светил юрисдикции, в один присест укатали бы в трубочку. Однако и здесь переоценивать Галкины организаторские и прочие способности не стоило: ведь не исключено, что «чины» могли оказаться отнюдь не тупо зажравшегося десятка, каковыми она старалась их запечатлеть в глазах общественности. И что сама Никитина вполне могла фигурировать в их расчётах и стратегических раскладах в качестве эдакого оппонентского придатка, без коего, как показывал опыт последних десятилетий, истинная политическая карьера будет казаться жалкой и обречённой на угасание. Сия тенденция, возможно, и спорна, разве что законы диалектики неумолимо и авторитетно доказывают, что без сопротивления даже ток в проводах перестанет бегать, и любое поступательное движение имеет силу лишь в том случае, если ему почаще в этом препятствовать, – закалка и сноровка вырабатываются именно в таких условиях…
Неторопливо наводя в квартире порядок, Артур с недоумением поймал себя на том, что как-то долго крутятся мысли вокруг Никитиной и её харизмы. Уж не вызвано ли это некими завистливыми флюидами, что порой возникают между хорошо друг друга знающими, но при том считающими себя порядочными людьми, когда один из них внезапно преуспеет и тем самым невольно изменит статус некого равновесия, дотоле негласно соблюдаемый? Зависть бывает разной, и даже если предположить нечто подобное, негативщины оно в себе никакой не содержало – так, без напряга, в обычных житейских рамках, не более. Что тогда? Уж не поддался ли он традиционным женским чарам, хотя до сей поры смотрел на Галку лишь глазами «собрата по оружию»? Нет-нет, Галка с её представлениями о женственности – скорее для ценителей «боевых подруг», а не муз… Тогда остаётся разве что предположить неосознанную, почти инстинктивную тягу неоперённого и в то же время амбициозного дитяти к наставнику и покровителю, – так сказать, синдром хищного птенца, по-своему дерзкого и эгоцентричного, ибо того требует его естественное предназначение. Возможно, где-то в недрах собственного восприятия окружающего, у Артура давно теплилось невольное стремление к заботливой, почти материнской опеке со стороны кого-то более искушённого и сведущего, причём не только в повседневных заботах. Привыкший давно уже полагаться исключительно на собственные силы и возможности, он редко помышлял о чьём-то участии; правда, иногда мог позволить, чтобы кто-то направлял его в действиях и помыслах, но только в тех случаях, когда выбирать не приходилось, или же альтернатива казалась просто никчёмной (например, когда с Рябовым и Пентагоном очертя голову рванул продолжать достопамятный уик-энд в феврале). И вот теперь, когда приходилось не только выбирать, а и с заметной долей риска ставить на кон помимо творческих изысков и без того шаткое прозябание, Артур, возможно, и не сознавал, насколько нуждался в поддержке со стороны. Выработанный годами синдром волка-одиночки заметно повлиял как на его характер, так и на отношение к окружающему миру; нравственные и духовные принципы, внушаемые некогда, теперь же в связи с новыми, так сказать, «веяниями» стали всеми восприниматься как признаки лёгкого психического отклонения. К тому же необходимость встречи с Никитиной была вызвана в первую очередь далеко не психологическими причинами: надо же было наконец разузнать, куда подевался Анатолий и по возможности хоть как-то определить полузабытые и осиротевшие собственные полотна, кои уже, вероятно, от длительного застаивания в трубчато-папирусной форме стали наглядным свидетельством и примером творческого застоя и общественной индифферентности как следствий чрезмерно своекорыстного времени, вызванных, впрочем, далеко не гуманными и обнадёживающими причинами. Ну и, в свою очередь, как никогда хотелось вырваться куда-нибудь из этих четырёх стен, давивших на психику после «неофициального знакомства» с внутриполитическими коллизиями современности по разные стороны баррикад. В данном случае известная поговорка «охота пуще неволи» как нельзя более подходила к сложившейся обстановке. И даже возможные «поганки» со стороны «невидимого фронта» в любом их проявлении не могли здесь его остановить; в самом-то деле, не шпионажем он промышляет, должен же быть какой-то здравый смысл в этих мерах безопасности, хотя, конечно, и спецслужбы не от хорошей жизни подчас начинают перегибать, это тоже можно понять. Разве только возместить убыток безвинно пострадавшему, особенно по части выходной экипировки, хоть лоб расшиби – ни докричаться, ни докопаться…
Ему наконец-то повезло: Никитина с первого раза откликнулась на телефонный звонок, хотя и сразу предупредила, чтобы не торопился с приходом, ибо предстоит короткая, но важная встреча с… и т. д. Зная Галку, можно было не сомневаться, что это не отговорка, дело обстоит именно так, и ежели что произойдёт по-иному, то уже непредвиденно и без попустительства с её стороны. Видимо, рассуждал про себя Артур по дороге, как раз по причине столь несгибаемой категоричности слова и дела она в свои тридцать с небольшим так и не обзавелась всем необходимым арсеналом истинного женского обаяния, не говоря уже о семейном очаге, хотя, как уже упоминалось, природой по части привлекательности обделена не была. В чём заключался секрет такого непонятного многими безразличия к личному благополучию и стремления к полной независимости от условностей и предрассудков, Артур никогда не пытался разгадать. Во-первых, Никитина снова-таки представляла для него интерес лишь как деловой партнёр, а во-вторых, в какой-то степени ему был понятны её притязания, причём не только творческие, но и административные, – кстати, отнюдь не по меркантильным соображениям. Ему импонировали Галкины организаторские способности, в которых усматривались как стремление к лучшему и новому (что, в принципе, естественно для любого, кто склонен творить и созидать), так и сама незаурядность этой личности, надо сказать, внушающей доверие и расположение. К тому же как раз теперь, пусть даже и не узнает Артур ничего существенного для себя, хотелось просто на какое-то время отвлечься, забыть окутавший его полумрак, снова оказаться в столь уже привычной атмосфере не то чтобы деятельности и созидания, а скорее неосознанного тусовочного единства, основанного на общности устремлений, где-то подкрашиваемых личными амбициями, но творчески обоснованных и потому простительных. Не всегда встречи и полемические дебаты несли характер конструктивный, чему виной могли быть кто угодно (в том числе и г-н Балашов), но не сама Галка; уж если она и принимала участие в пустозвонстве, порой возникающем в её присутствии подобно облачку пыли при неосторожном взмахе амбициозной метлы, то разве что с целью урезонить и заземлить воспрянувшего духом тщеславия. Удивительным образом ей почти всегда удавалось достичь этого, что свидетельствовало о незаурядных способностях не то чтобы лидера в определённом кругу, а хотя бы человека компетентного в вопросах не только повседневно-житейских. А её умение слушать собеседника и тем самым расположить к себе практически любого, кто имел с ней дела, сделало Галину Никитину практически незаменимой в плане духовно-просветительного наставничества. Возможно, кое-кто посчитал бы сей факт чересчур субъективным и бездоказательным, поскольку несёт в себе столь шаткие аргументы, да и не те нынче времена, чтобы возносить что-нибудь близкое духовно-просветительному. Однако всё, кто по тем или иным причинам имел с ней дела, могли подтвердить, что Галка обладает весьма редким даром – способностью не только слушать и вникать в суть, но и подвести собеседника к нужной для него колее: и дать выговориться, и порекомендовать что-либо нужное, а если понадобится, в спорной ситуации не заводить оную в заболоть пустомелья и балаганщины, что в последнее время обрело в некоторых кругах определённый символизм. Задатки наставника и просветителя, возможно, и сыграли основную роль в её карьере, или, во всяком случае, помогли сделаться тем, кто она теперь есть – личностью, значимой не только в сфере изобразительного искусства…
Занятый мыслями о Галкиной харизме, Артур почти забыл о событиях последних дней, и добирался на Черняховского, 63 в относительно благодушном состоянии. Стоя в салоне вагона метро, не без иронии разглядывал стенды и рекламные буклеты на стенках и окошечках; содержание цветастых объявлений и заманчивых условий в очередной раз не только вызывало снисходительное фырканье, но и кое-где приводило к ироничному замешательству. Центр репродуктивной медицины предлагал непорочное зачатие; стоматологические клиники сыпали гарантиями и обвальными для себя скидками да с помощью конечно же нов-вейших технологий и препаратов; брачные агентства приводили столь весомые аргументы в пользу процветающего и обеспеченного будущего своей клиентуры, что оставалось лишь удивляться, как это находятся ещё люди, своей недальновидностью изумляющие весь здравомыслящий цивилизованный мир. Артур вдруг представил себе, как его картины некто предприимчивый и одарённый способностью лепить из фекала подобие Афродиты станет вот таким образом преподносить возможный брэнд (или бред) широкой публике, где большинству к изоискусству столько же дела, как у голодного пса к воскресной проповеди. Неужто и впрямь в наше время ни одно серьёзное дело не провести без таких вот пиар-выкрутас, и то при условии скорейшей предоплаты? Анатолий, правда, об этом ничегошеньки не упоминал, хотя вполне можно было и самому, причём не обязательно путём логических умозаключений к этому прийти. Но если так, с чего бы Анатолию в первую же встречу раскошеливаться и сыпать рекомендациями по поводу интернета и готовности к длительным поездкам? Неужто и впрямь на горизонте смогут замаячить «врата великих возможностей», куда многим истинным талантам доступ закрыт по банальной и досадной причине, выраженной в «отсутствии наличия», не считая, понятное дело, высокого покровительства? В общем, как ни крути, а лишь при повторной встрече с канувшим в сопределье Анатолием можно будет внести хотя бы частицу ясности в так и не создавшийся пока альянс (или что там было задумано). Во всяком случае, даже если у Никитиной и не выяснится, где и чем промышляет теперь сей труженик непроизводственной сферы, хотя бы временно отгородиться от подступивших непрошенных дилемм и… впрочем, покамест и того достаточно. Артур поймал себя на мысли, что всё это время старается отодвинуть разговор с Ириной, который так или иначе непременно состоится, и здесь уже, вроде, любое объяснение как о причинах, так и следствиях всего происшедшего в лучшем случае вызовет временную размолвку; дипломатично поджать хвост в ожидании отпущения грехов либо применить нахрапистую тактику уязвлённого в лучших чувствах обывателя и тем самым не допустить малейшего сомнения в собственной непогрешимости казались ему проявлением фарса и лицемерия, пускай даже и действенными с практической точки зрения. Но поскольку он с некоторых пор зарёкся не давать Ирине лепить из себя подобие её идеала, их отношения могли усложниться, по крайней мере, с её стороны отчётливо было заметно неодобрение, даже неприязнь к творческим делам Артура. Как и большинство современных среднестатистических молодых людей с определёнными устремлениями и амбициями, Ирина Злотникова относилась к искусству как роду деятельности с потребительской точки зрения: имеет ли смысл заниматься чем бы то ни было, если подобный род занятий не приносит дохода. И потому живопись как составляющая часть его, Артура, по всей вероятности, представлялась ей в некоем абстрактном пагубном обличии, что-то наподобие азартной игры, условия которой неприемлемы для человека с нормальными потребностями. В лучшем случае, его возню с красками и полотнами Ирина могла с некоторым скрипом в душе отнести к хобби, что выглядело бы для Артура не только проявлением дилетантства, но и насмешкой в свой адрес. А тогда их отношения можно было с таким же успехом трактовать как пикантный романтический альянс (с духовно-эстетическим уклоном).
Выйдя из метро и побродив немного в ожидании туда-сюда, Артур как бы ненароком бросал вокруг себя исподтишка проницательные взоры: чёрт ведь знает, а вдруг и на самом деле… Что и говорить, этот пост-синдром, похоже, не скоро его оставит. Если, конечно, не погрузиться с головой в дела насущные, чтобы на идиотские мысли не хватало места. А то и порвать все нажитые связи, да умотать в Самойловку к деревенским хлебам и содержательным полемикам о вере как непременном составляющем человеческого разума…
Он не стал всё выкладывать Никитиной, только сообщил, что якобы был свидетелем и невольным участником непередаваемого зрелища, отобразить кое неподвластно даже ультрасовременным видеосистемам, а Спилберг с Кэмероном, улицезрев сие, отпали бы в затяжной осадок. Ведь одно дело наблюдать подобное с экрана, совсем иное – когда вакханалия стихийно и безжалостно швыряет тебя в свою чудовищную круговерть.
— «… Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой…» — с усмешкой произнесла Галка, стоя у окна и, поджав губы, внимая изложенным событиям. – Слышала уже про этот инцидент на Космонавтов, разве что в который раз детская игралка в испорченный телефон чудным образом меняет детали в описании. Сколько источников информации, столько и версий. Как видишь, не впервой нашему брату приходится убеждаться в многоликости и мозаичности того, что мы именуем «правдой». Каждый хочет её видеть в собственной интерпретации. Хотя, если быть точнее – «интертрепации».
— Пожалуй, – согласился Артур. – Чем больше её коверкают, тем достовернее она представляется. Вот и разберись в правых и виноватых этак лет триста назад, если и теперешнее любое событие кто во что горазд может перетереть, как репу на кухонном столике. Чему тогда удивляться, если совсем недавние крупные руководители и политики уже чуть ли не предатели, а то и завербованные агенты тайных вражьих канцелярий.
— Конкуренция, Арти. Политика, она тоже одна из форм борьбы за существование. Чтобы выжить, топишь или пожираешь тех, кто сам при первой возможности не упустит своего. Замкнутая трофическая цепь, как у диких зверюг. Основное отличие в том, что чел-разумный может это проделать с помощью чужих когтей и зубов, не замарав собственных. Хотя суть, если разобраться, та же… Кстати, вот тебе и конкретный пример – то, что с тобой произошло. За теми гавриками, что разбуянились на Космонавтов, стопроцентно кто-то грел задницу и потирал ручонками. Стихийно, на пустом месте, такие явления не возникают. Их тщательно подготавливают, координируют, используют, наконец, во благо чьих-то амбиций… Слушай, ты как-то обошёл стороной о том, как удалось выкрутиться. Неужто поверили на слово и не пытались взять на арапа? Не совсем на них похоже, и, как видишь, снова к вопросу о достоверности правды: все, как ты говоришь, плели ту же историю – случайно проходили мимо, уносить оглобли некуда и т. д. — Тут Галка склонила на бок голову и хитро заулыбалась: — Колись, Арти, так просто ведь тебя не отпустили?
Что и говорить, от её проницательности ускользнуть было по силам разве что самым дошлым аферистам, и то если те обмозгуют заранее аргументы в свою пользу. Тут же другая мысль пронеслась у Артура в голове: уж если Никитина оказалась в данном аспекте заметно подкованной, не будет ли резонно предположить, что в своё время и её сия чаша не миновала, и теперь перед ним то самое «неофициальное» лицо, что стало с незапамятных времён притчей во языцех не только в устном народном творчестве?
По всей видимости, его слегка ошарашенный вид несколько поубавил Галке сарказма, и она уже невесело вздохнула. Присела на подоконник и, сдвинув свои «цыганские» брови, уставилась в окно, за которым настойчиво и мелко накрапывал мокрый ноябрьский снежок. Артуру сразу расхотелось философствовать и вообще разговаривать; он понял, что для Галки затронутая тема не менее болезненна, и чтобы как следует выговориться, ей надо некоторое время. Однако почему-то он был по-прежнему уверен, что не она, даже если и была заштатным осведомителем, указала на предполагаемого адепта вольномыслия.
— Видишь ли, — начала Галка после небольшой паузы, — когда вот так крутишься у всех на виду, причём не только на профессиональной ниве, то рано или поздно поневоле обратишь на себя пристальное внимание. Хотя вообще-то бытует мнение, что такого рода занятие характерно для малозаметных и невзрачных на вид личностей. Здесь, конечно, делается поправка на основной, так сказать, вид деятельности, на личный статус или, проще говоря, характер и склонности, ну и, пожалуй, что самое важное – интеллект. Дурачков и пустозвонов во всех случаях обходят стороной. Здесь, конечно, можно с некоторым удовлетворением и тщеславной ноткой в душе погладить себя по головке, только вот уважение к своей персоне – оно проявляется по-разному. Понимаешь, Арти, о чём я? У одних это – простое тщеславие, так сказать, мещанское самомнение, когда самому себе даже не кажешься, а явственно видишься этаким поборником законности и справедливости; и тогда трагикомедия существующего режима являет себя во всей красе – все видят и непонятно откуда знают, разве что сам персонаж невозмутим и убеждён в собственном, так сказать, правовом аспекте, не считая, понятное дело, гражданской позиции. А ведь есть и такие, для кого подобный род деятельности всё равно что предательство в отношении других: сделавшись сексотом, поневоле ощущаешь собственную неполноценность или даже некий барьер, который отделяет и угнетает, не давая возможности полноценного восприятия окружающего. И уже как бы нет выхода из этого вакуумного пространства, становишься неким призрачным подобием самого себя, – примерно так же, видимо, чувствовали себя предатели, волей случая или обстоятельств амнистированные, но понимавшие, что полного людского прощения им уже не встретить, а впереди лишь позор и отчуждение.
Было неожиданно слушать этот её монолог, поскольку говорила она в абсолютно не свойственной ей манере; обычные для неё лёгкая ироничность и мягкая наставительность куда-то полностью отступили, – видимо, под наплывом давно уже наболевшего, и теперь Галке, очевидно, хотелось основательно выговориться, ибо, как уже понял Артур, тема для собеседницы была далеко не второстепенная. И потому Никитина, словно угадав его мысли, добавила следующее:
— Ты наверняка хочешь сейчас спросить, откуда у Галины Аркадьевны такие совсем не дилетантские рассуждения о природе человеческой совести и самоуважения, и уж не вызваны ли они личным опытом, а не только полётом фантазии. Или я не права?.. Вижу, что не терпится, не отпирайся, Арти. Ведь у тебя самого, готова спорить на что угодно, в голове за последнее время кашица из предположений и подозрений, которые приправлены… скорее не страхом, а, я бы сказала, новоприобретённым синдромом неуверенности в своём будущем, если, конечно, существуют на него виды. Я не настаиваю на своей абсолютной правоте, как и на том, что сужу о других по себе…
— Ну вот, ты и проговорилась ненароком, – без нотки какого бы то ни было торжества и со вздохом перебил её Артур. – Хотя и звучит, как исповедь старого солдата перед важной баталией. И мне, Галк, в самом деле чертовски любопытно, пошла ли ты кое с кем на компромисс или предпочла, как и ваш покорный, сохранить в себе независимость и веру, так сказать, в идеалы…
— Господи, как же вы меня достали, словоблуды бесхребетные! – неожиданно воскликнула Галка, в сердцах отскочив к окну и отвернувшись. – Стоит хоть чуточку сделать попытку откровения, как сразу амбиции свои плоские выдавливают, остроумие, понимаете ли, взыграло! Да летите вы, шуты гороховые, куда подальше с вашими подначками!..
Артура, за последние дни уже изрядно поднаторевшего внезапными разворотами событий, казалось, не должен был ошеломить такой вот эмоциональный Галкин демарш, но даже он слегка оторопел при этой сценке. Никитина, та самая, про которую говорили, что она само перевоплощение валькирии с амазонкой, которая заставляла бледнеть высокопоставленных чинуш, не ведающая слабости активистка и ходячий оплот феминизма, стояла теперь у окна, опустив плечи, которые мелко вздрагивали, и утирала платком глаза! Впору захотелось самому разрыдаться во весь голос и послать к чертям весь этот алчный мирок с его политикой, лицемерием, отчуждённостью, культом чистогана, и прочими благоприобретениями цивилизации, где доброта и бескорыстие осмеиваются, а оголтелый карьеризм и стремление к наживе любым подвернувшимся способом сделались нормой, если не эталоном. И всё же любой эпохе с её отличительными особенностями и устремлениями просто необходим харизматический Идеалист – босой и во власянице, и желательно не один, – дабы время от времени напоминать большинству, что род человечий тем и отличен, что кроме пищевой утробы облечён особым даром – просвещать и наставлять этот бренный мир, далёкий от совершенства и в то же время постоянно нуждающийся в каких-то качественных обновлениях не только ради улучшения социально-бытового благополучия. Не то чтобы Галка являлась такой вот бескорыстно следовавшей идеалам личностью, сеявшей разумное-доброе-вечное, теперь таких нет и не будет; просто в ней удивительным образом сочетались нынешний здоровый прагматизм с искренними проявлениями человечности и порядочности, что не могло не возвышать её в глазах окружающих.
Это промелькнуло в голове как-то попутно, между прочим, без каких-то аналитических раскладок, а теперь перед Артуром стояла беспомощная и растерянная женщина, которая нуждалась в утешении не без покаянного взывания к милости и женской добродетели – всепрощению. Но ему почему-то казалось, что Галка сейчас не в состоянии простить ему такого мимолётного проявления слабости, и что даже не благоразумнее, а скорее тактичнее было бы убраться отсюда потихоньку восвояси и некоторое время даже не пытаться напоминать о себе. Однако чувство вины и жалости (вероятно, к ним обоим) каким-то образом удерживало, если не подталкивало даже не утешить, а дать собеседнице понять, насколько они могут и должны прийти к взаимопониманию, причём возможный негласный альянс мог в немалой степени укрепить их собственное душевное состояние. Было очевидно, что и с Галкой в своё время, а возможно и не единожды, происходило нечто подобное; активный образ жизни и авторитет в определённой среде не могли не обратить внимания со стороны деятельных органов властей. И теперь Артуру казалось, что между ними появилась тонкая нить, благодаря которой они смогут противостоять напастям куда увереннее и без этой муторной безнадёги, что основательно засела в душе. Ведь недаром говорят, что беда на двоих – уже наполовину такова, радость же разделённая – вдвойне радость. И всё же он не мог представить, как в эти минуты сможет что-либо сказать даже не в утешение, а в качестве раскаяния: вид плачущей Галки Никитиной, волевого и целеустремлённого адепта порядочности и справедливости его действительно ошеломил и даже слегка парализовал. Ведь это было всё равно что улицезреть генерала, отдающего честь ефрейтору.
Он некоторое время медленно потоптался на месте, опустив голову и сгладывая подступающие к горлу комки, затем повернулся к выходу и тихо пробормотал:
— Извини, Галин… Не предполагал, что для тебя всё это так… серьёзно… Пойду я, наверно…
Никитина шумно вздохнула и ответила, не поворачиваясь от окна:
— Да ладно, с кем не бывает… В конце концов, не вечно же вот так будет продолжаться всё это запутывание и промывание мозгов, хотя, конечно, пока существует тот или иной механизм, должен же кто-то его смазывать и направлять. И как ни крути, а в любые времена не обойтись без таких механиков и наладчиков, если иметь в виду уважаемые спецслужбы. Так что давай-таки замнём тему…
У Артура отлегло на душе. Что и говорить, уж кто по-настоящему способен не только к эмоциональному самоконтролю, но и доводить до конца замышляемое, по крайней мере, в беседах.
— Давай, Галк… Если получится...
— Видишь ли, Арти, не тебе, я думаю, объяснять, что в любом, так сказать, направлении искусства, будь то живопись, кино или музыка, всегда были и будут лица, творчество которых малообъяснимо с точки зрения, скажем… обывательской. Вернее, точки зрения ценителя средней степени, так будет не обидно. Хотя и подлинные знатоки, и считающие себя таковыми, вполне могут одним росчерком или даже жестом поставить крест на каком-нибудь творении, не вписывающемся в рамки их собственных восприятий. А ведь такое было уж сколько раз, и сказывалось не только на оцениваемой работе, но и дальнейшей творческой судьбе автора. Примеров тому сколько угодно. Поэтому многие теперь, в том числе и склонные к концептуальным сдвигам, стараются этим не заморачиваться, шлёпая ну не то чтобы примитивное, а хотя бы понятное широкому диапазону публики. И кстати, такой подход нисколько не портит их настоящего стиля, разве что на время притупляет способность неординарного подхода к своим подлинным работам. Я говорю «подлинным», имея в виду, что занимаясь халтурами, они тем самым ступают на путь плагиата. Понимаешь?
— Ты имеешь в виду, что работая на массового почитателя, они начинают копировать или подражать кому-то…
— Не «кому-то», а самим себе в первую очередь! – перебила его Галка, для убедительности вскинув руку с поднятым указательным пальцем. – Как ни странно это звучит, а подражание самому себе в принципе и является главным фактором при творческой деградации, и чаще всего приводит к рутинному добыванию средств, чтобы раз за разом опускаться всё ниже. Я не говорю, что официальные заказы там-то или где-то ещё в виде стендов или плакатов, оформительских работ постепенно губят в художнике истинный талант. Это можно сравнить со спортсменом, для которого постоянные тренировки не только поддерживают форму, но и развивают способности, чтобы на ответственных соревнованиях он проявил себя в полной мере.
— Я бы не сказал, что это точное сравнение, – осторожно заметил Артур. – Спортсмен, тренируясь, совершенствует своё мастерство, а ведь у художника, если он и вправду не мазилкин-из-обмылкина, при оформительской работе едва ли появятся какие-нибудь сдвиги в развитии своего кредо. Здесь нет места фантазии.
— Зато есть поступательное движение. В чём состоит, спросишь ты? Да весьма просто: нет того застоя, что так часто накатывает в основном по причинам, так сказать, «внутреннего сгорания». Надеюсь, улавливаешь, о чём я. Да-да, самой сколько раз приходилось шарахаться аки призрак отца Гамлета, не находя себе места, и эта слюнявая депрессия придавливала не только психику, но и всё, что связывало с художеством. И поверь, Арти, нет лучшего способа как можно скорее избавиться от такого состояния, чем какая-нибудь работёнка, пускай даже самая что ни на есть рутинная и тоскливая. Что угодно: драить стены, стирать вручную, таскать песок из карьера и засыпать им яму, лишь бы не дать кровушке застояться в жилах. А если уж и по части близкой к профильной что-нибудь под рукой имеется, то можно считать это перстом фортуны, потому что даёт возможность одновременно как заработать кровушке, так и поддержать свою начавшую было расплываться творческую оболочку. Не считая, понятно, материальной. Теперь понимаешь, почему провожу параллель со спортивным тренингом? Любое активное действо не позволяет расклеиться, даже если никаких новых идеек не вырисовывается на ближайшее время. Как вещается с телеэкранов, «не дай себе засохнуть».
Ещё какой-нибудь месяц назад Артура и раздражало бы нечто подобное; внимать с почтительным видом тому, что давно и без посторонней помощи было усвоено как один из фундаментальных житейских постулатов, не доставляло душевной услады, однако сейчас был, разумеется, не тот случай. Он понимал, что Галке необходимо выговориться, вернуться в обычную для неё колею рабочей обстановки, и потому старался придать себе внимательный и заинтригованный вид, не перебивая и по мере всё ж таки кое-что для себя полезное извлекая. К примеру, такие перлы Галкиной фразеологии как «причины внутреннего сгорания» и «слюнявая депрессия» были воистину достойны оценки, учитывая её недавний эмоциональный разряд. Поэтому он внимал её монологу с неподдельным интересом и чутким вниманием прилежного воспитанника, пускай даже и не во всём разделявшего точку зрения авторитетного наставника.
— Понимаю, что по большому счёту не сообщаю тебе чего-то нового, – продолжала Галка, от которой, вероятно, всё же не ускользнуло его не совсем искреннее внимание к её монологу. – Даже если ты и не задавался подобными вопросами, всё равно где-то в глубине самое себя это сознаёшь. На эту тему можно, конечно, разглагольствовать до пришествия Христа, но поскольку мы люди занятые и не привыкли разбазариваться на абстрактные темы о вечном двигателе прогресса, то не будем толочь воду в ступе. И всё же хотелось бы кое-что здесь уточнить. Речь пойдёт о тебе, Арти. Понимаешь, за все эти годы, что ты пропадал, и насколько я могу судить, вовсе не притрагивался к краскам, если не считать заводской стендовой размазни, твоё художественное амплуа заметно притупилось. Я не хочу сказать, что твой почерк… или стиль (так будет, наверное, приятнее слуху) претерпели изменения в худшую сторону вследствие застоя. Всё дело в том, что любое ремесло, даже самое примитивное, требует систематического к себе внимания, если, конечно, ты с ним не порываешь надолго. Рано или поздно убеждаешься, что без самоотдачи, внедрения частички собственного «я» это самое ремесло превращается в рутину, тоскливое вколачивание заготовок и штампов, чтобы поскорее сбыть с рук и с глаз долой очередную сыромятину, над которой канителился и выдавливал из себя видимость мастерства. Это касается не только творчества. Любой плотник или каменщик, как ни кисло звучит, всегда будет считать ту или иную свою работу (при условии, конечно, что работа велась на честь и на совесть, без мыслей о халтуре и чтоб поскорее от неё избавиться) если уж не произведением искусства, то по крайней мере детищем, достойным трепетного к себе внимания. Понимаю, что высказанное кое-кому очень даже понравится в качестве сатирического шаржа на вылупившегося цыплёнка, только вот ведь какая штука, Арти. Одним скепсисом вперемешку с прожжённым меркантилизмом можно разве что печенье перебирать: ломаное жрать, а целое – ломать. И вообще, к чему я это всё толкую? Без живого участия, духовного фактора, руководствуясь только стремлением извлечь материальную выгоду, твоё детище… как бы это правильнее истолковать… В-общем…
— Извини, Галк, можешь не верить, но суть мне давно ясна, и я абсолютно во всём с тобой согласен. – Здесь Артура снова кольнуло, что с ним пытаются обсудить концепцию, которую он уже давно для себя перетёр и следует ей по мере возможности. – Детище оное будет обречено на прозябание, если не…
— Снова про Ерёму да Фому, – поморщилась Галка. – Ну разумеется, я нисколько не сомневаюсь, что дуализм материального и духовного тебя не обошёл стороной, как и сага о вдохновительной музе. Как говорится, «да воспрянем духом, и не корысти ради…» Нет, рыцарь кисти и полотна, речь о несколько другом, хотя и в немалой степени и касающемся помянутого. Я имею в виду стиль написания, твой художественный жанр… нет, скорее иное визуальное осмысление переданного на полотне. Буду говорить откровенно, Арти. Твои работы по-своему интересны и даже самобытны, большинство достойны куда большего, чем простаивать в этом чертоге не сбываемых надежд, – она повела глазами вокруг, – вот только созданы они, скажем так, не для широкого круга ценителей.
— Ты хочешь сказать, что они слишком… нетипичны, а то и сложны для восприятия, чтобы иметь некоторую ценность для не искушённой в подлинной живописи публики? – хмуро уставившись себе под ноги, пробормотал Артур. Он-то как раз меньше всего хотел, чтобы всё принимало именно такой оборот.
— Эк куда хватил, – фыркнула Никитина. – Видимо, втайне жаждешь не то чтобы похвалы, а проведения для себя некой параллели с мэтрами, причём разных жанров. Я нисколько не пытаюсь подкузьмить тебя или, упаси Боже, унизить твой, так сказать, художественный имидж, тем более это не в моих принципах. Здесь нечто другое, и прежде всего в плане концептуальном. Надеюсь, никто не свалится на голову, пока кое-что тебе разъясню. Давай-ка рассмотрим твои работы, что надёжно пылятся у меня здесь…
— Так вот, – прикусив губу, начала Галка, когда они разложили на столе и закрепили аптечными гирьками несколько выбранных холстин, – если как следует провести анализ после внимательного изучения… только умоляю, не окисляй мину и не ёрничай, поскольку эта затёртая до дыр фраза именно в данном случае подходит как ни одна другая.
— Уж поверь, ничегошеньки такого, речь ведь о самом что ни есть сакральном. Так что весь внимание, – поспешил заверить её Артур. Галкина прелюдия лишний раз убедила его, что разговор пойдёт о важном.
— Ага… Тогда попробуй взглянуть на свои работы так, словно они сделаны не тобой. Другими словами, как бы со стороны и чужими глазами. Никогда так не пробовал? Своего рода самовнушение или, если быть точнее, виртуальное перевоплощение в иную бренную оболочку. Я несколько романтизировалась, но в данном случае это простительно. Потому что даёт возможность обозреть и оценить собственные детища и объективно и без ревнивого замирания. Подозреваю, что тебе доводилось-таки нечто подобное над собой экспериментировать, потому что нашему брату-художнику в иных случаях без оного просто никак. Или я не права?
— Представь себе, и даже не раз, – подтвердил Артур, с некоторой долей разочарованности слушая Галкины наставления; пока что в них он не улавливал для себя ничего поучительного или хотя бы занимательного. Однако каким-то чутьём угадывал, что в их беседе сможет уяснить нечто действительно важное, способное открыть глаза на принципиально новые для себя горизонты в познании и углублении своего творческого кредо, что на сегодняшний день было необходимо ему как воздух. Чем это было вызвано, он не мог объяснить; возможно, тут присутствовало некое подспудное чутьё склонного к мистицизму стоика, который в силу своих противоречивых качеств выработал в себе умение неосознанно делать безошибочный выбор почти в каждой ситуации, где требуются интуиция и здравый смысл одновременно. В данном же случае ему просто ничего не оставалось, как по-прежнему с деланым прилежанием внимать дальнейшим рассуждениям собеседницы о виртуальном и концептуальном при оценке, возможно, не только собственных работ.
— Слышал ли ты когда-нибудь или нет о таком малоизвестном или, если быть точнее, специфически навороченном понятии как «закрытые пейзажи»? В академии про это упоминали в паре лекций, только вскользь и как-то без нажима, поскольку тема не входила в программу обучения, и ко всему не являлась животрепещущей в среде маститых профи. Так, фоновая характерность в картине, для дилетантов вообще ускользающая. Это когда больше доминируют объёмные элементы, заставляя плоскостные или горизонтальные отходить на задний план. Не то чтобы возникало ощущение закрытого пространства, просто перспектива его затушёвывается, чаще всего светотенью или какой-нибудь… естественной ширмой, словно находишься в лесной глуши. Именно лесные пейзажи лучше всего поясняют эту «закрытость»; линия горизонта или небосвод там ограничены более близкими предметами. Вот, кстати, и за примером бегать не надо… – Галка кивнула головой на одну из стен офиса-кабинета, где среди грамот и сертификатов была размещена репродукция небезызвестной картины Шишкина «Утро в сосновом лесу». – Таёжная глушь в своём проявлении, мишуткова идиллия, замысел автора не простирается дальше проблесков солнца, хоть они в нескольких местах и прорывают завесу. Ничего в принципе сложного в плане концептуальном, особенно если рядом для сравнения разместить что-нибудь эдакое-пространственное. Скажем, вот эту твою работу…
Она с какой-то трудноуловимой грацией умелого фокусника стремительно перелистала свёрнутые в трубку холстины, положенные на стол, и выдернула из неё один из листов. Артур уже месяца три не созерцал своих детищ весенне-летнего периода, когда, казалось, всё так и кипело под руками, и теперь нечто похожее на ностальгический трепет легонько подхватило где-то в лабиринтах души, когда Галка аккуратно расправила лист и зафиксировала его с двух сторон металлическими линейками. Это была срисовка с настенного плакатного календаря, в своё время наспех купленного в каком-то магазинчике Улан-Удэ, ещё в достопамятные студенческие годы. На ней был запечатлена знаменитая ольхонская скала-утёс, словно одинокий каменный исполин вопреки всем законам природы и логики вышедший по ему одному понятной причине к побережью острова. С точки зрения геологической явление по-своему уникальное, детище как процессов физического выветривания, так и литологии с тектоническими подвижками земной коры. Артуру до сих пор трудно было объяснить, что заставило его с некоторыми вольностями в деталях переместить с помощью акварели и темперы на ватманский лист, да ещё кое-где приукрасить, оттеснить «суровость» ландшафта, который являлся каким-никаким, а всё же сибирским, таёжным, где первозданность хранит в себе суровое понимание, насколько тщедушными и жалкими могут выглядеть наши попытки заставить природу-мать служить нам покорно и безропотно. Величие скалы-утёса и гордо стоявшей на некотором расстоянии позади лиственницы, простиравшей искривленные, но прочные и разлапистые ветви в сторону побережья острова, и были, по мнению Артура, главными композиционными составляющими в этой работе. К слову сказать, корпел он над ней недолго, и не только потому, что она являлась по сути низкопробной халтурой, к тому же с непонятной целью; просто материализовалась она в ту самую вдохновительную летнюю пору, когда квартирка на Мичуринской запестрела всей палитрой на лежащих повсюду листах ватмана, и случайно забредшему туда могло почудиться, будто он в детской изостудии в канун грандиозного конкурса. Муза не только вдохновительная, но и созидательная, можно сказать, витали тогда вокруг Артура наперегонки, и зачастую он путался в деталях при нюансировках или дополнениях, случайно вписывая какую-нибудь не в то полотно, что, впрочем, нисколько не обескураживало, а иногда и наводило на мысли о нелепости случайного как фактора способствования закономерности. А срисовывание, пусть и не полное, а с дополнениями, и вовсе как бы само собой накладывалось, будто по ватману прохаживались специальным вальком, на котором в качестве мелких трафаретов нанесено бог весть что. Артур выполнял его для того, чтобы лишний разок в те дни проверить и по возможности вернуть былую сноровку руке, несколько последних лет бравшей кисть разве что по требованию заводской инфраструктуры, – немногим больше, если бы пришлось покрасить забор. Тот факт, что копия оказалась среди прочих работ, сделанных уже, что называется, в порыве тогдашнего вдохновения, ни о чём не говорил. Просто оказалась под рукой, когда сортировал на Галкино авторитетное рассмотрение, и решил, что в принципе от остальных здесь различие разве что в географическом аспекте, ежели отбросить сугубо творческий подход: пейзаж как таковой и есть, а если кто и усомнится в подлинности написания, пусть попробует сие доказать…
— Не знаю, какое место и время послужило тебе здесь для сотворения этого опуса, – продолжила Никитина после небольшой выдержанной паузы, когда оба с некоторым прищуром (Артур – выжидательным, Галка – оценивающим) изучали работу. – Скорее всего, ты создавал его по памяти, или же не особо мудрствуя передрал откуда-то. Извини, конечно, за откровенность, но ландшафтик явно нездешних краёв. К тому же у меня смутное ощущение, что где-то и когда-то нечто подобное доводилось созерцать. Что скажешь в своё оправдание, Левитаныч?
— Ты на редкость проницательна, – криво усмехнулся Артур. – Одна из байкальских достопримечательностей не может не запасть в память, особенно тех, кто так или иначе связан с живописью. Я и вправду, как ты подметила, «передрал» её сюда, но не для всеобщего обозрения, а, что называется, корысти ради. Это не то, что ты сейчас подумала, – поспешил он заверить Галку, увидев, как та в недоумении подняла брови. – Никаких случайных халтур, просто трудно объяснить, как и для чего эта штука материализовалась. Хотя с оригиналом она не совсем дружит, особенно в деталях
— Не настаиваю, конечно, тем более что вопрос сейчас о другом. Я просто хотела убедиться, что она не того замеса, чем остальные. Её я как раз и хочу в какой-то степени сравнить с шишкинской в качестве эдаких антиподов пространственной живописи. Хотя тут всё как будто простецки и детально обусловлено. Видишь, насколько ощутимы в работах при их сопоставлении замкнутость пространства у Шишкина и почти безмерная открытость в твоей? И здесь я как будто тоже не открываю закона всемирного тяготения: даже дилетанту очевидно, насколько они разные в плане… построения композиции, сути выражения, если угодно.
— Можешь не продолжать, – ответил Артур, для которого только что изложенное и вправду не являлось открытием, разве что ему было пока невдомёк, с какой целью Никитина поставила для сравнения как раз самую что ни есть приторную мазню, выполненную с неопределённой целью и оказавшуюся здесь по дурости создателя. – В замысле почти любой пейзажной композиции всегда кроется стремление к пространственности как главного составляющего.
— Ты рассуждаешь прямо как лектор в аудитории, – усмехнулась Галка. – А большинство слушателей клюют носами и про себя думают: как же ты запарил, дяденька, своими дидактическими премудростями и всё в таком роде… Нет, речь, кстати, пойдёт совсем о другом. Хотя этот твой осколок байкалиады весьма неплохо может послужить наглядным примером… ну, будем скромнее, не классического, а академического рассмотрения его на предмет пространственности в живописи. Не хочу повторяться, но здесь налицо почти все компоненты, которых нет в шишкинской картине: широкая обзорность пейзажа, иллюзия бесконечности изображаемого пространства, что окружает скалистый берег и одинокое деревце как символ, так сказать, бренности и тщедушности нашего тленного мирка. Посмеёмся над этим?
— Никакого желания, – с ноткой раздражения признался Артур. – Тем более, что при погружении в философические бездны не только меня одного начинает пробирать озноб эдакой обывательской ксенофобии: бренность и тлен, согласись, далеко не те понятия, что способствуют вдохновению. А уж и подавно тягу к веселью.
Никитина хмыкнула:
— Если иметь в виду философские составляющие, то уж кому-кому, а тебе, по-моему, и подавно не пристало открещиваться и выдавать себя за простачка-ремесленника: принимая во внимание твой стиль, человек мало-мальски сведущий в живописи никогда не скажет, что автор чужд философским воззрениям. И вот мы как раз подошли к главному, Арти. Возможно, это сыграет роль в твоём дальнейшем амплуа как художника. Ты готов слушать?
— А с чего бы мне не быть готовым? – искренне удивился Артур. – Если это, конечно, не рекомендация оставить палитровые дела и удалиться на покой, в объятия нирваны и философических поползновений.
— В том-то и дело, что речь пойдёт о вещи непростой и вместе с тем деликатной с точки зрения профессиональной этики. – Галка сделала вид, что не обратила внимания на ершистую реплику собеседника, хотя и с лёгким раздражением поджала губы. – Хотя и не только её. Это касается в немалой степени и психологических… вернее, даже в какой-то степени концептуальных аспектов. И хватит прелюдий на том. Так вот, почти все твои работы, Арти, имеют, вернее – несут в себе этакий своеобразный подтекст некой закрытой ауры. Ежели по-простецки, то твоя пейзажная направленность далеко не каждому по зубам. И раскусить сей орешек может разве что тонко чувствующий композиционную идею и то, что было изначально заложено в ней. Хочешь спросить, а что такого сложного для восприятия, а тем более изначально заложенного в этих акварельных этюдах, иногда почти набросках, выполненных зачастую на ходу, без предвариловки, которые могут со временем даже забыться? Причём никаких авангардизмов, сюрреализмов и кубизмов. Ими у тебя отродясь не пахло. Просто создаётся ощущение, будто в картине присутствует некто или нечто, усложняющие суть изображённого, и тем самым отдаляя её куда-то в иную… нет, не астрально-потустороннюю, а, я бы сказала – альтернативную сферу, где правят бал куда более усложнённые формы восприятия и понимания всего сущего… Здесь нет ничего противоестественного, – поспешила она заверить Артура, – и это, я бы сказала, признак скорее позитивный. Он может значить, что автор либо на определённом перепутье, выискивая свой творческий почерк, либо не удовлетворён созданным и раз за разом перекраивает его, будто капризная барышня свой наряд в канун светского раута. Что и говорить, стремление к совершенству – уже есть признак незаурядности и определённого таланта… Однако не слишком обольщайся, Арти, на свой счёт. Во-первых, я излагаю лишь собственную точку зрения, а во-вторых – сама по себе незаурядность (и не только в живописи) не всегда есть составляющая истинного таланта. Она чаще всего является лишь средством самовыражения в разных случаях, и как правило ограничивается разве что способами обратить внимание на собственную персону, т. е. тривиальным нарциссованием, если иметь в виду его не как средство, а цель.
Артур же, внимательно слушая Галкины рассуждения, с недоумевающим видом переводил взоры с разложенных листов на неё, пытаясь понять, уж не решила ли его компетентная по многим вопросам собеседница разыграть перед ним экспромт на тему «а у нас в Сорбонне» или же здесь доминирует фактор наставничества, своего рода стремление просветить и указать, огонёк добродетельного тщеславия, часто свойственный людям, привыкшим к разносторонним занятиям. В том, что его работы отличаются не совсем обычным стилем изображения, он уже слышал от Ирины, когда ещё летом излагал той азы академического и пасторального написания, наиболее распространённых в пейзажном жанре. Однако её мнение и оценка, несмотря на изысканный вкус и позитивное восприятие, всё ж таки являлись в определённой степени дилетантскими, не подкреплёнными должными навыками и профессионализмом. И теперь, слушая подкованную в вопросах творческой оценки Никитину, он не мог проигнорировать всё сказанное ею, и не только потому что это касалось животрепещущих для него аспектов деятельности; здесь крылось нечто глубоко затаённое внутри, трудно поддающееся анализу и логическому обоснованию. Артур уже давно ощущал некой подсознательной аурой эту импульсивную сферу скрытого потенциала, ненавязчиво, однако с робкой настойчивостью благовоспитанного малыша напоминавшую о себе. Это невозможно было ни передать словами, ни объяснить даже самому себе; ощущение походило на такое, будто само вдохновение поселилось где-то внутри, причём основательно и надолго. Но при всём при том никаких претензий на конкретные воплощения, разве что время от времени начинало казаться, будто тебе подвластны не только способность ярко творить, а и проникать своей харизмой в души окружающих, нести им просветительно-эстетические и духовные ценности. Кое-кто, несомненно, назовёт это запалом банального тщеславия, и будет во многом прав; разве только не задуматься, а в какой степени и с какой целью тщеславие это выявлено, несёт ли оное в себе истинное созидание или же в самом деле по сути не более чем пустая бравада, вызванная до непомерного раздутым самомнением, что нередко можно встретить в различных сферах – от школьно-дворовой до политической. И синдром «голых королей», надо признать, с течением времени актуальности нисколько не утрачивает, и даже кое-где расцветает с пышностью сентябрьских георгинов, взращённых умелым садоводом для ритуальных услуг…
— В твоих работах, – продолжала Галка, выдержав небольшую паузу, вероятно, чтобы дать Артуру переварить сказанное ей, а также выслушать и от него кое-что в качестве собственных умозрений в столь деликатном и непростом вопросе, но поскольку тот не выказывал рвения подискуссировать, видимо, решила, что её монолог имеет определённую поучительную канву, – незримо ощущается нечто гипотетически усложнённое, заставляющее не только вникнуть в суть изображаемого, но и попутно съехать на второстепенное. А такой… хм, мистико-дуализм по душе далеко не каждому. В том числе и поклонникам изящной живописи, если можно так прозвать то, над чем мы столь усердно склоняем (и преклоняем) наши чела и не только их. Большинство предпочитает видеть на картинах отраду – как духовную, так и для хорошего пищеварения, то есть нечто такое, что не напрягало бы интеллект и давало, так сказать, эстетический отдых, а не пищу для измышлений и попытки углубления в пучины концептуализма. Есть, разумеется, и те, кого хлебом не корми, а дай побарахтаться в хитросплетениях реального и задуманного, но… насколько я знаю тебя, Арти, подобные выкрутасы, если иметь в виду художественный стиль, не то чтобы не в твоём амплуа, а вообще неподвластны; ты ведь, если память не изменяет, ещё в не столь давние времена едко прохаживался в адрес авангардизма и подобным ему течениям.
Артур неопределённо пожал плечами; студенчество как былой феерический отрезок прожитого теперь казалось неким отвлечённым экскурсом по ностальгическим местам и всё, что тогда происходило, уже не могло быть чем-то весомым или хотя бы занимательным для него. Это, конечно, не значило, что приоритеты за сравнительно немалый срок могли вот так запросто поменяться, и он стал следовать иным принципам. Само по себе ир- и сюрреальное, скрытое от простого глаза в малопонятных закутках и нюансах изображаемого, чаще всего казалось ему скользкой попыткой скорее не ухода от действительности, а прикрытия неким внутренним лоском, претенциозной отдушиной мятущейся и стремящейся к самоутверждению натуры, которая по большому счёту не имеет в себе необходимого для полноценной творческой деятельности и не желает его реализовать. Что и говорить, сторонники альтернативных направлений, безусловно, забросали бы камнями дерзкого школяра, попадись он им на глаза, хотя по большому счёту на принципиального антагониста студент Балашов никак не вытягивал – дальше сакраментальной юношеской иронии его высказывания по части «дутого концептуализма» и «похлёбки из сапога» не доходили. Со временем, пусть и в не столь большой отрезок, это всё утряслось, определённая житейская мудрость и терпимость, сменившие максимализм амбиций, существенно перетасовали как мировоззренческие, так и духовные понятия, и теперь все эти течения, связанные с иным восприятием окружающего, ему уже не казались проявлениями бесталанности или на худой конец сюжетными лейтмотивами с потугами на оригинальность. Однако для него было действительно сюрпризом узнать, что якобы в его работах присутствуют какие бы то признаки сюрреалистики и её подобиям, если учесть, сколь далёк он был как в своих подходах к написанию полотен, так и в реальной жизни от мистицизма и гипотетических сентенций. Неужели столько поменялось в нём, и в какой мере ему следует теперь сдерживать этот непонятно откуда выползший фактор усложнённой концепции – следствие возможного катарсиса внутренних мировоззрений, если можно было так охарактеризовать происходящие за последнее время метаморфозы, вероятно, со стороны куда более заметные. Хотя, разумеется, принимать буквально Галкины соображения, пусть и, несомненно, компетентные, он не то чтобы не считал необходимым, а счёл за благоразумие не вносить в них собственных, практически никем не рассмотренных и потому не имеющих веса. А кроме того, тактичность теперь казалась не лишней, когда идёт разговор не только о высоких концептуальных материях, а и простых человеческих истинах: самой Галке, очевидно, было сейчас необходимо кого-либо или чем-либо наставить духовно и с уклоном в созидательную колею, чего требовал ещё пока не забытый психологический стресс. Оба они сейчас могли считать себя собратьями по оружию, если иметь в виду обстоятельства, в силу коих им поневоле приходится адаптироваться к внешней среде, где не дремлют номенклатурные бонзы с их бдительно-карательным аппаратом…
Сама Галка, между тем, как будто не обращала внимания на его молчание, которое, по-видимому, не казалось ей деликатной попыткой Артура не раздразнить её профессиональной этики, коль в данном случае можно было так охарактеризовать ситуацию. Она подошла к своему служебному столику и отодвинула нижнюю полочку, где находились, как можно было догадаться, ещё кое-чьи изобразительные прожекты, в разное время отданные ей для анализа и оценки другими лицами, в той или иной степени причастными не только к живописи: Артур хорошо знал, что не он один обращался к Никитиной с «ненавязчивой просьбой о рассмотрении» и, возможно, ежели «позволят обстоятельства», дальнейшего «про…» Знал он также, что та же профессиональная этика и порядочность не позволят Галке обойти стороной что-либо заслуживающее внимания, – уж такова была эта личность, не обременяющая себя меркантильными заботами о собственном благополучии и не ставшая ходячим клише в современном мире, где личная выгода и прагматизм стали главными жизненными приоритетами, и где проявление искреннего творческого начала ставится в большинстве случаев примерно в один ряд с тихим помешательством и старческим маразмом. Это вовсе не значит, что подлинный талант поныне такое же диковинное явление, как исполнение псалмов, просто коммерцизация практически всего, что способно созидать и давать ощутимые плоды, беспардонно изменила и даже перевернула многие фундаментальные понятия в самой человеческой сущности. Однако без исключений нет не только правил, но и бессмыслицы. Галка Никитина в какой-то степени являлась подтверждением этого: понятие «нейтралитет» никак не вязалось с её образом жизни, взглядами и принципами. И конечно, хотелось верить, что она не эдакий утерянный многовековыми пертурбациями самородок в пустошах обывательского бесплодия, и что подобных ей можно встретить хотя бы не раз и не два в этой жизни…
— Вот, смотри… – Галка разложила на столе рядом с его холстами ещё один – судя по всему работу неизвестной ему личности, но, безусловно, верующей в собственный талант и перспективы на будущее. – Я специально подобрала схожую по тематике работу – пейзажный фрагмент, если можно так охарактеризовать её. Не будем рассусоливать относительно мастерства живописца, я это показываю, как ты понимаешь, чтобы мы не только наглядно сравнили твои и эту акварели. Только здесь опять же хочу напомнить, насколько важно тут было бы подключить воображение и попытаться взглянуть оком постороннего, словно это всё не твоё, а… скажем, Коли Сидорова из Перепёлкина.
— Допустим, что для меня это большого усилия не составит, – ответил Артур, слегка пожав плечами. – Если хочешь знать, то картинки полугодовой давности именно так и разглядываю – будто не мной и созданы. Не совсем, конечно, в буквальном смысле, но где-то с позиции приценивающегося номенклатурщика от вышестоящего сословия экспертов.
— Подойдёт, – усмехнулась Галка. – Главное, без пристрастного тика в глазах и трепетной надежды в душе. Иначе падение будет болезненным и… Ладно, что-то мы всё вокруг да около. Вижу, ты уже кое-что успел приметить. Не права?
На рисунке неизвестного ему молодого дарования, как нетрудно догадаться, был изображён достаточно притёршийся с незапамятных времён среднерусский природный ландшафт – тема, вероятно, не перестающая бередить воображение и фантазию не одного поколения трудяг кисти и полотна. Чем-то схожим с одной из его летних акварелей отдавало: прежде всего, безусловно, композиционным соответствием и временем года, уже поменьше рельефом местности, и с некоторой натяжкой в деталях. Тут был изображены перелесок с подступившей к нему балкой, на дне которой как бы угадывались по растительности очертания ручья, а небольшая стайка ланей, спустившихся на водопой, весьма гармонировала с общим контентом пейзажа. По свежести в зелени безошибочно угадывалась поздняя весна, что подтверждала горстка ландышей на краю перелеска. В целом же работа смотрелась чудесно и, как принято выражаться, несла в себе ясные и позитивные ассоциации. Какими бы принципами не руководствовался художник при создании этого полотна, а в здоровой творческой жилке ему было не отказать. Однако Артур с самого начала, даже не вглядываясь в детали, и без Галкиного напоминания узрел в общих фрагментах разницу существенную и, даже можно было сказать, ощутимую, если сопоставлять эту работу с какой-либо из его собственных. И ему теперь очень хотелось, чтобы Галка подтвердила его догадку.
Но та почему-то выжидательно молчала. Должно быть, хотела в свою очередь проверить на нём свои теоретические и дидактические навыки.
— Кажется, у «Перепёлкина» большинство деталей на картине, – решил-таки Артур начать первым, – выражено отчётливее, и не потому, что играют в тематическом построении какую-то особую роль. Просто таков уж, если давать объективную оценку, стиль написания автора – открытый, искренний и без наворотов. Одним словом, что вижу, про то и пою. Ну, понятное дело, для большей романтической услады добавил от себя вкусняшек, чтобы общий антураж сильнее впечатлял. Это что касается идеи. Ну, а если ты имеешь в виду, насколько мои подобные… ингредиенты прибавляют вкуса и… производят впечатления…
— Это уже не словоблудие, Арти, – громко вздохнув и закатив глаза, перебила его Галка. – Это, если хочешь, глумление в первую очередь над самим собой. Я понимаю, что тебе хочется поднять мне настроение хотя бы таким вот недорогим способом, разыгрывая саму непринуждённость и беспечность в лице этакого видавшего виды консультанта-одиночки, не обременённого служебными передрягами. Только знаешь, всё это отдаёт не только показным, но и жалкой попыткой прикрыть собственную немощь, а то и бездарность. Мы же, в конце концов, не просто сравниваем чьи-то работы с их достоинствами и недостатками, а обсуждаем нечто куда посложнее: твою, в конце концов, творческую концепцию, чёрт бы побрал это приевшееся словцо! Твоё внутреннее ассоциативное восприятие окружающего и попытки всё это материализовать с помощью не только красок и бумаги, а и силой воображения, – и есть то самое, о чём идёт сейчас речь. В большинстве твоих работ, если проследить в хронологическом порядке, всё сильнее возрастает некое подспудное стремление к… отстранённости, что ли. Как будто сама идея картины, её главный смысловой мотив банален, а то и вовсе утерян, и тебе хотелось бы переключить внимание куда-то в сторонку, дать отдохнуть взору и отраду истомлённой душе и впредь не утруждаться повседневщиной. Честное слово, не будь я в определённом смысле расположена к твоему стилю-почерку, Арти, ни за что бы не уяснила сути некоторых твоих пейзажей. Они и есть закрытые – в том плане, что не доступные пониманию широкого круга ценителей. Разве что некто, о котором принято выражаться термином «продвинутый», смог бы, и то при определённых условиях и вкусах, по достоинству оценить то, что ты пытаешься выразить в своих работах. Только пойми меня правильно, я ни в коей мере не собираюсь, боже упаси, принизить или раскритиковывать в пух и прах твоё созидательное кредо, тем паче не для того мы здесь ломаем копия. Однако и по головке гладить, в принципе, не за что: претензии на оригинальность не везде находят восторг. В общем, не сочти за навязчивость, но тебе, по-моему, следовало бы в корне пересмотреть свои художественные приоритеты. А они у тебя, Арти, действительно с непонятными наворотами. Чересчур усложняешь восприятие к своим работам. Вот, собственно, моё мнение. И не думаю, что таковое будет единственным, если, конечно, кто-нибудь соизволит высказаться в адрес твоего… стилистического амплуа.
— Как говаривал наш общий знакомый, «будь проще – и к тебе потянутся массы», – усмехнувшись, проговорил Артур после небольшой паузы. – Кстати, таких примеров можно привести сколько угодно, причём не только в отношении живописи.
— Каких примеров? – уже слегка раздражаясь, воскликнула Никитина. – Того, что некогда подающий надежды субъект возомнил себя непомерным гением и ушёл в творческий астрал, якобы одаренный ему свыше? А потом на поверку все его амбиции оказываются пшиком. Сказку такую помнишь? Намастырился один горе-спец инструмент ковать: сперва лемех, затем топор, потом нож и так далее, по нисходящей. Тоже кстати, пример, только в назидание.
В её интонации заметно проскальзывало саркастическое недоверие, весьма характерное для видавших виды мужей-аксакалов, когда тем приходится втолковывать азбучные истины не столь подкованным молодым оппонентам в полемических дебатах об устройстве того или иного явления. Это явно свидетельствовало о том, что свою позицию в отношении Артуровых изысканий она выказала достаточно категорично и без обиняков, со своей творческой позиции. Возможно, кто-либо другой и усмотрел в её последних словах в отношении своей персоны нечто уничижающее, но, достаточно хорошо зная Галку, можно было не сомневаться в её искренности и прямоте суждений, без предвзятости и лицемерия.
— Значит, ты считаешь, что мне следует не обременять себя высшими материями, а спокойно водить по полотну, как это делают и будут делать большинство собратьев по оружию? – Артур присел на краешек стула и с грустинкой уставился на шишкинскую репродукцию. Ему теперь почему-то казалось, будто здесь присутствует ещё кто-то посторонний, и в его присутствии Галке было не совсем уместно выказывать симпатии тому или иному протеже, не говоря о том, что кое-кто здесь находится вообще непонятно с какой целью (во всяком случае, со стороны должно было казаться именно так), а потому ей лишь остаётся как напустить личину беспристрастного судьи с этаким налётом житейского сарказма, – избитая манера поведения в беседе с лицом ступенькой пониже в социальной иерархии.
— Вовсе нет, можешь как угодно сходить с ума, созидая направо и налево, просто раньше за тобой, как я уже говорила, таких вот загадочных поползновений не замечалось. Рисовал красиво, талантливо, и главное – тематически осмысленно, без лишнего астрального хлама. Я, конечно, не настаиваю, чтобы ты отказался от подобных новшеств, они могут и позитивно сказаться в дальнейшем, просто соблюдай чувство меры – то, чего очень многим, особенно в последнее время, стало не хватать. И здесь не только живопись, какая угодно сфера деятельности подчас кряхтит и стонет от избытка этого продукта, вырабатываемого адреналином в крови. Если и здесь нужны примеры – всегда пожалуйста, у меня эта тема в категории неисчерпаемых: сам понимаешь, по роду деятельности сталкиваюсь периодически.
— Да нет, Галк, при-меров на сегодня как будто пре-достаточно. И здесь тоже соблюдём эту самую… меру.
Никитина рассмеялась. Как иногда просто, подумалось Артуру, можно утешить любую женщину: ляпнуть в самый неожиданный момент что-нибудь эдакое. Не обязательно смешное и пустяковое, главное – тактически грамотно преподнести оное как нежданный сюрприз-конфетку (в подарочной упаковке). Разве что не каждому по зубам быть грамотным тактиком: не всегда хватает фантазии, да и элементарная порядочность тут не на последнем месте…
— Честно говоря, – призналась Галка, неторопливо сворачивая холстины, – давно уже хотелось вот так кому-то напрямки, без лицемерных поползновений высказать откровенно, что думаю о его работах. Ты даже не представляешь, насколько все эти административные условности въелись в служебную рутину. Где-то поддакнуть, кого-то примазать, с чем-то согласовывать, а чтобы как должно, не учитывая и не давая поблажек неизвестно кому и для чего, – то уж и не припомню, когда такое было, да и было ли вообще… Тьфу! Ты-то хоть что-нибудь уловил в этой белиберде?
— Ещё бы! – Артур с солидным видом поджал губы. – А когда такое бывает, не припомнишь, кому и куда вообще что-то подобное, а ежели что-нибудь и кого-нибудь, то не дай бог…
— Хм… Уловил, значит, раз хохмами отстрелялся. Иначе стал бы разглагольствовать о несовершенстве цивилизованного мира или, что противнее – сочувствовать…
Он внимательно посмотрел на Галку. Да, ничего не скажешь, древние сказания об амазонках и валькириях имели под собой благодатную почву. Если, конечно, учесть, что матриархальные уклады тех времён не заходили настолько, чтобы прекрасная половина позволяла себе помимо основного предназначения ещё и манипулировать едва ли не святыми понятиями, в том числе оценкой чужой харизмы и концептуальности. И тем не менее, в своём умении убеждать и здравомыслии, с учётом современных реалий и обстановки дел, и при этом оказывая подчас бескорыстную помощь различным лицам (в конце концов, чего греха таить, он сам-то в который раз словно мотылёк припархивает сюда к пламенеющему алтарю надежд за, собственно, этими самыми манипулированиями, хотя даже сам себе в этом бы не признался), Галка представляла собой весьма неординарное явление в человеческой природе. Интересно, как же у неё обстоят дела на личном фронте? Судя по тому, насколько ведёт активный общественный образ жизни, до уютного семейного очага по-прежнему не близко. Неужели решила-таки посвятить себя без остатка служенью музам и карьерному росту?.. Впрочем, сам-то он разве не сродни такой неприкаянной душе с её устремлениями к чему-то неподвластному разумению простого обывателя…
— А тебе самой никогда не хотелось иной раз отчебучить хотя бы для эксперимента что-нибудь этакое… не присущее твоей манере написания? – поинтересовался Артур, наблюдая, как Галка приводит в порядок рабочий стол. – По-моему, большинство нашего брата рано или поздно испытывают такую потребность. За редким исключением, да и тем их природная заштампованность временами, наверное, так опостылевала, что хотелось на всё плюнуть и, как Остап Бендер, «податься в управдомы».
— Если такое и было, то разве что в эпохальные времена бурного студенчества, – как-то грустно усмехнувшись, ответила Галка. – Тогда многое казалось доступным и… всеохватным, что ли. Вполне естественно. Хотя если про то, что ты имеешь в виду, то, как говорится, без импровизации и дров не наломаешь. Важно, чтобы эта самая «потребность» не стала со временем фундаментальной. Тогда уж точно из этого подпольного астрала не вылезешь… Что ж, ладно, Арти, спасибо за полезный и содержательный диспут. Не то чтобы камень с плеч, но по крайней мере адреналина чуточку восстановилось. А теперь извини; если, конечно, желаешь поприсутствовать здесь, я не буду возражать, но думаю, чиновничьи служебные передряги не совсем то, чем бы ты желал сейчас духовно насладиться…
Едва ли можно было сказать, что после этой встречи что-то существенно изменилось, и тем не менее уходил Артур от Никитиной, забрав свои работы, с ощущением, будто перед ним деловито распахнулись створки некого странного и загадочного портала. Вызвано это было не столько тем, что услышал он про свои «закрытые» мотивы в работах (в конце концов Галка не последняя инстанция в оценке чужих творений, да и высказала она по поводу его необычного стиля исключительно собственное мнение), сколько уже не впервые сознанием бесконечной многоликости окружающего. В самом-то деле: «посетив» места, не столь привлекательные и вкусив плода, не столь благодатного, спустя какое-то время после тягостных раздумий словно посещаешь оздоровительный центр и в привычной для себя среде убеждаешься в справедливости высказывания о преходящем и вечном. Снова появились на горизонте манящие дали созидания, слегка отодвинув неприятности и тягостные думы о насущном в сторонку. И вместе с тем Галкины рассуждения о его особенностях в написании не могли не дать повода для размышлений. В частности, есть ли смысл по-прежнему развивать сие направление, если так можно его охарактеризовать, и будет ли от этого практический результат. В том, что в работах стали проявляться некоторые признаки малопонятного стороннему глазу явления, он стал подмечать ещё летом, когда принялся на байкальский этюд. Правда, тогда ещё эти нюансы не казались проявлением некого бессознательного стремления к оригинальности – так, спонтанные фрагменты, чтобы выделить или наоборот, оттенить ту ли иную деталь пейзажа для более оптимальной её выраженности на картине. Артур давно считал, что упрощать замысел работы, делая её шаблонной, лишённой какой-либо изюминки – значит, заранее не давать хода фантазии, комкать и оттеснять вдохновение, и, стало быть, готовить этому творению незавидную участь посредственности, а то и халтуры. Не так уж много на свете подлинных мастеров своего дела, для которых почти не существует такого понятия как «вдохновительный порыв» или «рабочий настрой»; они действуют почти машинально, не утруждая себя стилизацией и концептуальными потугами. Их профессионализм, можно сказать, автоматически исключает что-либо подобное рутине или халтуре, поскольку истинный мастер своего дела отдаёт ему себя без остатка…
Артур уже перестал думать о недавних перипетиях, полагая, что если и будет теперь объектом пристального внимания, то разве что как лицо неблагонадёжное в социальном отношении: ведь подобных ему за последние сумасбродные времена развелось пруд пруди, и ежели так вот каждого неблагополучного отслеживать да приценивать, то некому будет заниматься более серьёзными делами. И всё же гнетущий осадок, словно лишний балласт в корабельном трюме, присутствовал внутри, всякий раз подкатывая при виде должностных лиц по пути домой: что ни говори, а общая нестабильная ситуация говорила сама за себя, военных и правоохранников в виде патрулей и постов оцепления существенно прибавилось, как и полагается. И похоже, не скоро убавится спрос на бравых исполнительных служак в качестве не только усмирения, но и устрашения. Вот, стало быть, к чему пришли за всё то время построения светлого будущего-грядущего, ныне «переориентированное» в неопределённое и туманное…
Придя домой, он, как и Галка накануне, принялся раскладывать и рассортировывать в определённом порядке свои работы. Не все, разумеется, а наиболее, по его разумению, характерные и в своё время трудоёмкие. Хотелось среди этого паноптикума ещё раз убедиться в правоте сегодняшнего разговора, а заодно и поразмыслить не только над этим, но и в целом о создавшейся ситуации, и как всё это переварить, учитывая кроме самой ситуации ещё и «наличие отсутствия» – безденежье, похоже, сделавшееся хроническим и даже постыло-привычным, аки те самые забулдыги у каждого гастронома. Даже если ему и удастся заполучить какую-нибудь хотя бы временную вакансию, пройдёт куча времени, прежде чем в карманах появятся вожделенные средства к существованию (особенно если также учесть «своевременность» их выплаты за последние годы почти во всех без исключения организациях, особенно сферы непроизводственной). И потому казавшаяся теперь почти эфемерной должность детсадовского сторожа под патронажным оком Аллы Викторовны, можно сказать, уже потеряла свою ценность как вариант относительного барахтанья на плаву. Это была такая же неизвестность, как и теперешний расклад дел, разве что отнимала время на унылые дежурства, вместо того чтобы потратить его на поиски чего-то более стоящего и плодотворного. Прочие же варианты, кстати, не шибко доминировали над предыдущим в этом плане, каждый по-своему барахлил и выставлял кучу требований, чаще всего на поверку ненужных и канительных, не говоря уже о том, что всё это занимало уйму времени и мешало заниматься делами творческими. Исключение в некотором смысле имела работа в Самойловке; там почти не ощущалось рутинности, созидание как преобладающий фактор в процессе реставрирования храма оттесняло всё то негативное, что несёт в себе длительная и однообразная работа, особенно если она есть лишь источник средств проживания. Да и сама атмосфера, царившая в бригаде и не только в ней, способствовала не только созидательно-творческому; казалось, будто каждый стремился внести лепту не только в процессе самой работы, а и во благо поруганного в XX сумасбродном столетии христианства в целом…
Медленно переводя взгляд от одного полотна к другому и стараясь улавливать определённую связь не только в схожести некого концептуального плана, Артур снова и снова убеждался в правоте Галкиных высказываний о его карабкающейся откуда-то изнутри манере тематически усложнять свои работы и тем самым поневоле изменять собственному художественному кредо. Конечно, со стороны могло показаться нелепым и напыщенным, когда непонятно откуда взявшийся самозванец, у которого нет даже отдалённо напоминавшей живопись специализации, притязает на подобные творческие изыскания. Однако именно эти «со стороны» и «показаться» не дадут ясной картины положения дел, в то время как людям достаточно компетентным в данной ситуации явление самоучки в лице некогда подающего надежды студента говорило бы о многом. И прежде всего о неугасаемом стремлении некоторых из нас продолжать совершенствоваться на ниве созидания и воздаяния (хотя кое-кто и шибко усомнится в приоритетном значении этих понятий, усматривая повсюду лишь материальные побуждения в любой деятельности).
Так может в этом факте и заключается краеугольный камень неординарности его написания, типовой несхожести с работами других представителей изо-творческой братии? Стремление дерзнуть не то чтобы по-настоящему, не бросить чему-либо вызов, а воссоздать нечто доселе не изведанное, не втиснутое в рамки устоявшихся стереотипов и традиций, и в то же время не шокирующее претенциозностью и бытовым цинизмом на грани из вон выходящего, чем в последнее время стали грешить многие как новички, так и светила в различных сферах деятельности. Если так, чего стоит здесь опасаться: категоричной неприемлемости со стороны номенклатуры, не терпящей творческой конкуренции, или же собственного годами выработанного ксенофобического синдрома, выраженного в недоверии ко всему, что в той или иной степени содержит новаторские тенденции? Ведь несмотря на уже чётко избранный тернистый путь полноценного труженика кисти и холста ещё далеко не выработался в нём собственный кодекс бескорыстного служения (хотя сие, несомненно, можно трактовать на различный манер) любимому ремеслу, а посему определённый конформизм перед общественным мнением и неуверенность в собственных творческих порывах ещё скребут душонку обывателя, из которой выкарабкаться ох как непросто и даже боязно. Взять хотя бы достопамятные полемические беседы с отцом Василием у костерка, где вера в благие деяния и энтузиазм молодого церковнослужителя вызывали плохо скрываемый и прочно застывший с незапамятных времён скепсис, столь характерный в обывательской среде, и который в теперешние времена почитается многими как признак здравого смысла и даже незаурядности натуры. Потребовались время и личное обаяние отче вкупе с даром убеждения, дабы растопить этот вязкий ком тщеславия и убогого консерватизма (хотя, разумеется, также и встреча с династией Писаревых не могла не возыметь определённого влияния на умонастроения обоих гостей). Что и говорить, не каждому выпадает этот дар (или право?) обладать духовной независимостью, особенно когда внешние факторы если и оказывают влияние на творца, то разве что в материальном или политическом аспектах. Неужели теперь в этом отношении для простого труженика не только кисти-холста всё потеряно и заниматься любимым делом без ущерба себе и близким могут лишь избранные, – даже не вследствие склонности, а потому что высоко сидят? А коль даже и явится на горизонте самородок из глубинки, признания его таланта, если таковое и произойдёт, иногда приходится ждать уже его потомкам…
И всё ж-таки продолжает сын человечий ваять, лепить, сочинять вопреки и назло большинству как законов логики, так и беззаконию её отрицателей, рассуждал Артур, с угрюмой сосредоточенностью разглядывая свои полотна и мысленно сопоставляя их с увиденными за последнее время аналогами других авторов (включая шишкинское «Утро…»). И если задуматься, таких на свете куда больше, нежели высокородных прихлебателей, тайком скупающих чужие прожекты и всенародно выдающих их за свои. Спустя некоторое время был аккуратно извлечён на обозрение так и не доработанный до конца байкальский этюд – магнум-опус, пожалуй, всех последних месяцев. Купающаяся аки Сусанна, только в солнечных лучах, ледяная глыба, казалось, бросала властные взоры в максимальном радиусе и амбициозно взывала пасть ниц, ибо содержала в себе нечто большее, чем просто сочетание нанесённых разноцветных мазков и слоёв. В ней незримо ощущалось что-то мистическое, столь характерное для объектов поклонения. А разве не испытываем мы порой нечто подобное перед творением, на которое были затрачены годы, если не десятилетия упорного, зачастую неблагодарного труда, и не является ли сие неподвластным нашему разуму следствием некого передаточного влияния духовного к воспринимаемому?
Закрытые пейзажи. Глава 23. Будь проще...
© Copyright: Виталий Шелестов, 2026
Свидетельство о публикации №226090600444
Свидетельство о публикации №226090600444
Рецензии