Ночная рыбалка с костром

— Дед, а ты когда-нибудь по-настоящему боялся? — спросил я, когда мы сидели на кухне и за окном уже стемнело.
Дед допил чай, поставил кружку на блюдце и задумчиво посмотрел в темноту за окном.
— Боялся? Конечно, боялся. Кто не боялся, тот или врун, или дурак. Но страшно бывает по-разному. Можно бояться темноты, а можно — подвести товарища. И вот второе, скажу я тебе, пострашнее будет. Темнота — она просто темнота. А вот когда на кону — дружба...
Дед замолчал, и я понял: сейчас будет не просто смешная история. Сейчас будет что-то серьёзное. Дед никогда не рассказывал о таких вещах между делом.
— Это было в пятьдесят девятом. Мне тогда одиннадцать. Мы с Витькой уже были не просто друзьями, а боевыми товарищами. Вместе прошли огонь, воду и медные трубы — ну, в смысле, все дворовые приключения. И вот однажды Витька говорит: «Санёк, а давай на рыбалку сходим. Ночью».
Я поднял на него глаза и говорю: «С ума сошёл? Нас же родители убьют». А он мне: «А мы скажем, что ночевали друг у друга». Я говорю: «А если узнают?» А он мне: «Если узнают — то уже после того, как мы порыбачим. Зато будет что рассказать».
И знаешь, я ведь согласился. Не потому, что мне так уж хотелось рыбачить. А потому, что Витька был моим другом. А друзья должны держаться вместе — даже если один из них предлагает глупость. Такие дела.
— И вы пошли? — спросил я, подавшись вперёд.
— Пошли. Вечером, когда стемнело, я сказал маме, что пойду ночевать к Витьке. Он сказал то же самое своим. Мы встретились у его подъезда с удочками и банкой червей. И — марш-бросок через весь посёлок к реке. Три километра пешком. Темнота — хоть глаз выколи, фонарей нет. Витька шёл впереди и насвистывал, чтобы я не боялся. А я боялся. Каждый куст казался мне медведем, каждая тень — разбойником. Сердце колотилось так, что я слышал его в ушах.
Но мы дошли. Река — она всегда какая-то особенная ночью. Днём она шумит, играет, блестит. А ночью — молчит. Стоит, как чёрная лента, и только луна отражается в ней тоненькой дорожкой. Мы нашли место, где берег был пониже, разложили удочки, насадили червей. И сидим. Тишина. Только сверчки стрекочут да где-то далеко собаки брешут.
— И что дальше? — спросил я нетерпеливо.
— А дальше началось самое интересное, — Дед усмехнулся. — Сидим мы, значит, час. Ни одной поклёвки. Второй час — тишина. Витька начинает нервничать: «Может, червей плохих накопали? Или место не то?» Я ему говорю: «Спокойно, рыба — она капризная, ей тоже время нужно». А сам думаю: «Вот сейчас бы домой, в тёплую кровать...»
И тут — раз! — поплавок Витьки дёргается! Витька аж подскочил: «Есть! Клюёт!» Дёрнул удочку — а там... пусто. Наживку объели, а рыба сошла. Витька ругается, я смеюсь. Потом — раз! — у меня поплавок уходит под воду. Я подсекаю — и чувствую тяжесть! Веду, вытягиваю — а там окунь! Небольшой, ладошки на две, но — окунь. Витька от зависти чуть не лопнул.
— Дай мне переставить, — говорит. — У тебя место лучше.
— Так я поймал, — говорю. — Это мастерство.
Но Витька такой — он же упрямый. Встал, пошёл искать другое место. А я остался один.
И вот тут начинается самое страшное. Вы когда-нибудь сидели одни ночью у реки? Сначала сидишь, смотришь на поплавок, слушаешь воду — вроде ничего. А потом начинается... Шорохи. Всплески. Кто-то будто ходит вокруг, дышит за спиной. Лягушка квакнет — сердце в пятки. Ветер тронёт кусты — мурашки по коже. И кажется, что ты не один. Что из темноты на тебя смотрит кто-то...
Дед сделал паузу и глотнул чаю.
— И вот я сижу, замерзаю от страха, и тут слышу — сзади шаги. Отчётливые такие, тяжёлые. Хруст-хруст-хруст по траве. Я оборачиваюсь — а там... Там стоит это. Здоровое, лохматое, с горящими глазами.
— Кто?! — выдохнул я.
— Медведь, — сказал дед. — Взрослый, огромный медведь. Стоит на задних лапах и смотрит на меня.
Я так и сел на стул.
— А вы что сделали?!
— А я сделал то, что любой одиннадцатилетний пацан сделал бы, — усмехнулся дед. — Я заорал. Так громко, что, наверное, в посёлке слышали. Витька прибежал через полминуты — а я уже на дереве сидел, выше некуда. Удочку бросил, ведро с рыбой бросил, сам чуть штаны не потерял. Смотрю сверху — а костёр мы так и не разожгли. Стоим в темноте, я — на дереве, Витька — внизу, и оба трясёмся.

А медведь постоял, постоял, посмотрел на нас — и ушёл. Не спеша так, вальяжно, будто хозяин обходит свои владения. И знаешь, что я понял в тот момент? Что он не охотился. Он просто ходил по своим делам. А мы для него — так, мелкая неприятность. Как комары.
— И что было дальше? — спросил я.
— А дальше мы сидели до рассвета. Но не на берегу, а высоко на дереве. Удочки так и остались валяться в траве. Рыба наша — единственный окунь — так и остался в ведре, а утром мы его выпустили обратно в реку. Потому что совесть замучила: не за-то мы его ловили, чтобы он в лесу у медведя пропал, а жалко же...
Витька потом две недели спал с ночником. А я — нет. Я спал спокойно. Потому что понял одну важную вещь.
— Какую? — спросил я.
— Медведь — он не злой. Он просто дикий. Страшно становится, когда ты один, а вокруг — темнота и неизвестность. Но если рядом друг — даже медведь не так страшен. Вот Витька рядом был. И пусть он тоже трясся, как осиновый лист, но он не убежал. Он прибежал ко мне, когда я заорал. Это и есть настоящая дружба.
Дед замолчал и посмотрел на меня.
— Ты запомни, внук: друг — это не тот, кто с тобой в футбол гоняет и конфеты делит. Друг — это тот, кто прибежит, когда ты орёшь от страха посреди ночи. Даже если сам при этом боится не меньше твоего.
Я кивнул. В горле стоял комок.
— А на рыбалку ты сейчас ездишь? — спросил я, чтобы не расплакаться.
— Езжу, — улыбнулся дед. — Но теперь чинно, с термосом и зонтиком от солнца. И медведей в наших краях, слава богу, уже не осталось. Хотя, знаешь, иногда по ночам мне не хватает той дрожи в коленках и того восторга. Это была лучшая рыбалка в моей жизни. Хотя поймал я тогда всего одного окуня — и того выпустил.