Партизанский отряд в огороде

— Дед, а ты когда-нибудь воевал? — спросил я, разглядывая старую фотографию на стене, где дед стоял в форме с погонами.
Дед поправил очки, посмотрел на фотографию и усмехнулся:
— Воевал? Ну, вообще-то да. Правда, не с врагами, а с собственной бабушкой. И не на полях сражений, а на грядках с клубникой. И это была самая ожесточённая война в моей жизни. Хуже, чем с медведем на рыбалке.
Я засмеялся, но дед остался серьёзным.
— Ты не смейся. Это была война на истощение. С применением секретного оружия, маскировки и психологических атак. И длилась она целое лето. Садись, расскажу.
Дед уселся поудобнее, сложил руки на животе и начал:
— Дело было в шестидесятом году. Мне тогда уже двенадцать стукнуло. Мы с Витькой были в том возрасте, когда кажется, что ты уже взрослый, но на самом деле — просто большой ребёнок. И вот у нас возникла идея. Нет, не просто идея — великий план. Мы решили построить в огороде настоящий партизанский отряд.
— Зачем? — удивился я.
— А затем! — важно сказал дед. — Во-первых, нам нужно было место для штаба. Чтобы никто не нашёл. А во-вторых, мы тогда зачитывались книжками про войну. «Молодая гвардия», «Повесть о настоящем человеке» — всё это мы глотали запоем. И нам казалось, что настоящий партизанский отряд — это очень романтично. Шалаш, костёр, секретные сигналы... Красота!
— И где вы решили его устроить?
— В огороде у моей бабушки. Там был такой дальний угол, заросший крапивой и лопухами. Бабушка туда практически не захаживала — она больше возилась с грядками у дома. А мы с Витькой присмотрели это место и решили: вот он, наш будущий штаб!
Дед хитро прищурился.
— Мы разработали план. Во-первых, нужно было расчистить площадку. Во-вторых, построить шалаш. В-третьих, вырыть окоп — ну, как настоящие разведчики. И конечно, организовать наблюдательный пункт — на заборе, чтобы видеть, если кто-то идёт.
— И вы начали?
— Начали. В первое же утро, как бабушка ушла на базар, мы приступили. Взяли лопаты, тяпки, старые доски — и в бой. Крапиву вырвали руками (я потом неделю ходил в волдырях), лопухи вырубили тяпкой. За день мы расчистили площадку и начали строить шалаш. Из досок, веток и старого брезента, который нашли в сарае.
Дед замолчал, вспоминая.
— Шалаш получился отличный. Просторный, с входом, замаскированным ветками. Внутри мы поставили ящик из-под посуды — это был наш стол. На столе — свечка, спички, сухари и фляга с водой. Всё как положено. Настоящий командирский штаб!
— А окоп? — спросил я.
— Окоп мы вырыли за два дня. Небольшой, по колено, но настоящий. Мы в нём сидели, когда «маскировались» от врагов. А враги у нас были — соседские девчонки из дома напротив. Они вечно подглядывали за нами и хихикали. Мы с Витькой решили, что они — вражеские лазутчицы. И нужно быть готовыми к обороне.
Дед хитро посмотрел на меня:
— И вот тут началась самая настоящая война. Через неделю бабушка заметила, что в дальнем углу огорода что-то происходит. Она пришла, увидела наш шалаш и окоп — и устроила скандал!
— Вы что тут устроили?! — кричала она. — Я тут клубнику посадила, а вы мне всё вытоптали! Да я вас!..
— А мы? — спросил я.
— А мы стояли и хлопали глазами. Клубника? Какая клубника? Мы думали, там просто сорняки! Оказалось, бабушка весной посадила в этом углу новую грядку клубники, а мы её... выдрали вместе с крапивой. Вместе с корнями.
Дед вздохнул.
— Бабушка была в ярости. Она запретила нам подходить к огороду и поставила дежурство — чтобы мы не смели туда соваться. Но мы же пацаны! Мы ждали, пока она уйдёт, и пробирались в штаб тайком. Прятались, как настоящие партизаны. Даже сигнал придумали: если бабушка идёт — мы свистели три раза, и все разбегались.
— И долго вы так продержались?
— Две недели. А потом случилось то, что случилось. Бабушка подкараулила нас прямо в шалаше. Мы сидели, ели сухари и строили планы, как вдруг — ветки раздвигаются, и бабушка стоит. Смотрит на нас. Молчит. А потом говорит: «Так, партизаны. Выходите по одному, руки за голову». Мы вышли. Стоим, головы опустили. А она нас не ругает. Она говорит: «Ладно, так и быть. Раз уж вы тут окопались, будете мне помогать огород полоть. И чтобы клубнику новую посадили — сорок кустов, руками, без лопаты».
Дед улыбнулся.
— И знаешь, мы не отказались. Мы с Витькой две недели пололи грядки и сажали клубнику. Сорок кустов. Каждый кустик — руками, аккуратно, чтобы не повредить корешки. Бабушка стояла рядом и командовала: «Этот — глубже! Этот — левее!» Мы ей: «Бабушка, ну мы же не огородники!» А она: «А кто вам сказал, что партизаны не умеют картошку сажать? Партизаны всё умеют. И воевать, и землю пахать».
— И что было дальше? — спросил я.
— А дальше — самое главное. Через месяц клубника принялась. Мы за ней ухаживали, поливали, пололи. И когда она созрела — большая, красная, сладкая — бабушка позвала нас и говорит: «Ну что, партизаны. Собирайте урожай. Раз вы его посадили — вам и есть». И мы с Витькой наелись этой клубники так, что животы заболели. Зато это была самая вкусная клубника в моей жизни.
Дед замолчал и посмотрел на меня.
— Ты запомни, внук. Война — это не романтика. Это труд. И если ты что-то разрушил — ты должен это восстановить. Бабушка меня этому научила. И я тебе скажу: огород в том году дал такой урожай, какого у нас никогда не было. Потому что мы за ним ухаживали, как за своим штабом. С любовью.
Я кивнул, переваривая услышанное.
— А шалаш? — спросил я.
— Шалаш мы разобрали в конце лета. Сами. Потому что бабушка сказала: «Всё, война кончилась. Надо поле под зиму готовить». Но знаешь, что я тебе скажу? Я до сих пор помню запах того шалаша — свежая трава, земля и брезент. Это был запах свободы. И запах детства. Он никуда не уходит, он просто ждёт, когда ты его вспомнишь.
Дед подмигнул мне:
— Так что да, я воевал. Против крапивы, лопухов и собственной бабушки. И, между прочим, выиграл — клубника-то выросла!