30 Ромашка на бревне тайный знак

(Отрывок из повести)



Всё началось с той самой авоськи. Она была набита хлебом так плотно, что буханки, казалось, только и ждали случая дать дёру. Они топорщились румяными боками, норовили выскользнуть из сетки и обрести долгожданную пыльную свободу. Мы с Эльзой вцепились в ручки намертво: стоило хоть на миг ослабить хватку, как хлеб тут же разбежался бы по обочинам, а тётушке пришлось бы топать в сельпо заново.

Тётушка закупалась с таким размахом, будто собиралась прокормить не только нас, но и всю деревенскую живность до десятого колена. Уткам она крошила хлеб в мешанку, а телёнку подмешивала в обрат с таким усердием, будто вознамерилась вырастить из него не просто корову, а чемпиона всесоюзной выставки — чтобы сразу в почётные грамоты и на пьедестал.

Мы как раз возвращались из сельпо, когда навстречу выплыл Руслан. Он шагал так, будто не просто знал каждый закоулок, а лично отвечал за вращение Земли. Солнце подсвечивало его широкую улыбку, словно режиссёр, выставивший софит специально для этой судьбоносной сцены. Ещё бы — ему вот-вот должно было стукнуть семнадцать, он был на целых четыре года старше Эльзы и держался с видом бывалого мудреца, который уже успел разрулить в этой жизни всё: от пропавшей курицы до затянувшегося дождя.

Руслан прищурился, оглядывая нас с таким видом, будто прикидывал, хватит ли у него сил вытаскивать нас из какой-нибудь канавы, если мы вдруг решим туда свалиться.

— Эй, девчонки, полегче! — крикнул он, скалясь. — А то пупки развяжутся, потом по всей деревне собирать придётся.

Эльза тут же потупилась, но уголки губ у неё предательски дрогнули — она-то изо всех сил старалась казаться строгой и неприступной, а губы, как назло, жили своей собственной, весёлой жизнью. Я же, надувшись от важности, вцепилась в авоську так, будто в ней лежали не буханки, а слитки золота.

— Ничего не развяжется! — отрезала я. — У нас силы — как у трёх богатырей, не меньше.

Руслан хмыкнул и окинул нашу «богатырскую мощь» таким взглядом, будто перед ним стояла не пара девчонок, а целая бригада грузчиков-тяжеловесов.

— Вижу, — протянул он с притворной серьёзностью. — Особенно если хлеб решит сбежать. Вон, буханки из сетки торчат, как носы хитрых мышат — только и ждут, когда вы хватку ослабите, чтобы дать дёру.

Эльза пихнула меня локтём в бок:

— Не слушай его. Пошли быстрее, а то ещё чего наплетёт.

— Куда это вы так спешите? — Руслан поравнялся с нами, явно наслаждаясь собственной болтовнёй. — У вас хлеба столько, что воробьи со всей округи слетелись и чирикают от восторга. Наверное, думают, что это манна небесная с неба свалилась. Или решили, что вы открыли секретную пекарню и теперь снабжаете провизией весь район.

Я не выдержала и прыснула:

— Да воробьи от такого хлеба в обморок упадут! А тётушка их тут же в мешанку добавит, приговаривая: «Лишняя птица в рационе ещё никому не мешала!»

Руслан расхохотался так заливисто и бесцеремонно, что даже куры в соседних дворах замерли, вытянув шеи: не над ними ли он потешается? Эльза, которая до этого изо всех сил пыталась не улыбаться, наконец сдалась и тихонько захихикала.

— Ладно, давайте помогу, — сказал он, даже не дожидаясь нашего согласия. Вид у него был такой, словно не сумку подхватить собрался, а как минимум от наводнения деревню уберечь. — А то ведь надорвётесь, чего доброго, а мне потом перед всеми оправдывайся: «Простите, мол, я их смешил, пока они мешок с хлебом волокли».

— Не надо! — выпалила Эльза и тут же вспыхнула, будто сама испугалась собственной дерзости. — То есть… мы сами. Мы сильные, — добавила она уже совсем тихо, глядя в землю.

— Ну-ну, сильные, – хмыкнул Руслан и, не слушая никаких возражений, ловко перехватил авоську. Он нёс её так, будто там не тяжёлый хлеб, а воздушный шарик, который вот-вот улетит в синее–синее небо.

— Ну вот, а ты боялась, — подмигнул он ей.

Эльза снова покраснела — теперь уже не от тяжести, а от того, как легко и по-свойски он ворвался в наш тихий, размеренный мир, словно всегда был рядом.

— Спасибо… А то я думала, ещё пять шагов — и руки отвалятся, — призналась она с облегчением.

— А мне нипочём, — отмахнулся Руслан, будто нести сумку было проще, чем щёлкнуть пальцами. — Зато пока идём, расскажу, как собака Латифа-эвий вчера утащила целую курицу прямо из-под носа у Рауля! Вот где была мощь! Настоящий чемпион по вольной борьбе. Если бы устроить деревенские соревнования, равных этой собаке точно бы не нашлось.

Мы шли бок о бок, и усталость, ещё недавно висевшая на плечах тяжёлым мешком, бесследно исчезла. Эльза то и дело бросала на Руслана быстрые взгляды, опасаясь, что он их заметит. Он говорил легко и много, и в его словах пряталось нечто сокровенное — то, от чего сладко и тревожно щемит сердце в ожидании чего-то важного.

В глубине дворов утки крякали в такт нашим шагам. Солнце припекало макушки, стараясь прогреть этот день до последней капли, чтобы он стал по-настоящему особенным.

С того дня в Эльзе будто что-то щёлкнуло — словно невидимый мастер подкрутил в её душе заветную пружинку, и весь привычный механизм жизни, до того скрипучий и предсказуемый, вдруг запел на новом, совсем не здешнем ладу.

То её щеки вспыхивали густым румянцем, будто солнце вмиг раскрасило их алой акварелью. То она замирала у калитки, вглядываясь в пыльную дорогу с такой сосредоточенностью, словно видела там что-то, доступное лишь ей одной.

— Эльза, ты чего там высматриваешь? — окликала соседка, проходя мимо с тяжёлым ведром воды. — Опять Руслана в облаках ищешь?

Эльза вздрагивала, будто выныривала из глубокого омута, и улыбалась — так, как улыбаются люди, хранящие великую тайну. И ни за что не выдадут её, даже если пообещают целую тарелку горячих пирожков с повидлом.

А тётушка следила за хозяйством с бдительностью старого деревенского кота, который даже во сне одним глазом сторожит мышиную нору. Ей, казалось, было видно всё: и как куры затевают бунт, и как в солнечном луче лениво толкутся пылинки, и как соседская собака косится на забор с таким видом, будто поклялась сгрызть его до самого обеда.

Жизнь в доме текла по расписанию, строгому, как устав караульной службы: утро — хозяйство, день — работа, а вечером — ни шагу за околицу. Раньше Эльза была послушной, словно тётушкина козочка, что семенит следом, виляя хвостиком. Она с радостью исполняла любые поручения, но теперь в ней проснулось искусство исчезновения.

Стоило какой-нибудь бестолковой курице застрять головой в заборе и заголосить так, будто её черти волокут в преисподнюю, тётушка тут же срывалась с места, забыв обо всём на свете.

— Ну что за птица, Раббым! — причитала она, на ходу подбирая подол. — Яиц — кот наплакал, толку — ноль, а крику, будто она тут председатель колхоза!

А если пушистая разбойница-кошка утаскивала цыплёнка в заросли крапивы за сараем, тётушка и вовсе теряла голову. Она бросалась на спасение, грозила хищнице кулаком и сулила ей все кары небесные — от строгого выговора до изгнания навечно.

В эти короткие мгновения Эльза, пригнувшись так, будто её могла выдать каждая травинка, бесшумно шмыгала к калитке.

— Ты куда это намылилась? — окликала её тётушка, даже не оборачиваясь. У неё в голове, должно быть, был вмонтирован особый радар, безошибочно засекающий любые наши проделки.

— Да я тут, рядом! Просто… почудилось, будто почтальон пришел, — лепетала Эльза, старательно разглядывая носки своих стоптанных сандалий, словно там была начертана секретная инструкция, как не попасться на глаза.

Тётушка медленно разворачивалась, приподнимая бровь так высоко, что та, казалось, вот-вот улетит в поднебесье, прямо к проплывающим мимо облакам.

— Почтальон? — переспрашивала она с таким видом, будто Эльза только что заявила, что к ним на чай пожаловал турецкий султан собственной персоной.

— Ну… калитка хлопнула. Я и подумала…

— Ага. И кто же это к нам пожаловал? Неужто сам почтальон с письмом из самой Индии? — тётушка подбоченивалась, и в её глазах плясали лукавые искорки, которым позавидовал бы любой озорной мальчишка.

— Хорошо… Я, пожалуй, пойду проверю, не пора ли капусту полить.

— Капуста у тебя в голове, балам, — отрезала тётушка, но в голосе её уже слышалась не столько строгость, сколько привычная, почти ласковая ворчливость. — Марш к грядкам!

Эльза плелась к огороду, покорная, как овечка, но глаза так и рыскали по сторонам. Ноги хоть и брели к капустным грядкам, а мысли-то уже неслись к калитке. Там, на старом облупившемся бревне, её каждое утро ждала ромашка — простая такая, с помятыми лепестками, пахнущая солнцем и придорожной пылью. Подарок от Руслана.

Эльза только и ждала, когда тётушка засобирается к соседке за дрожжами. Та бегала к ней постоянно: соседка знала секрет пышного теста, который берегла пуще глаза и выдавала по крупицам лишь по большим праздникам.

Стоило тётушке скрыться за калиткой, как Эльзу словно подхватывал шальной ветер. Она срывалась с места и летела к бревну так, будто за ней гналась свора голодных собак, а не просто тянуло поскорее увидеть заветный цветок.

— Я только на пять минут! — шептала Эльза, озираясь по сторонам с видом заправской заговорщицы, у которой в подоле спрятана государственная тайна.

— Ага, знаем мы твои «пять минут», — фыркала Ляля, — Небось торопишься услышать, как твой ненаглядный Руслан про погоду расскажет. Это же событие века! Может, он даже слово «облако» произнесёт с таким придыханием, что у тебя сердце забудет, как биться, и начнёт исполнять вальс прямо в груди.

Эльза вспыхивала до самых корней — будто кто-то поднёс спичку к её волосам и для верности дунул, чтобы разгорелось поярче. Спорить она не пыталась: знала, что против языка Ляли любые оправдания бессильны, станет только хуже.

А когда она возвращалась — раскрасневшаяся, с травинкой, намертво застрявшей в косе, словно та решила навсегда эмигрировать в её причёску, — на пороге уже ждала тётушка. В руках у неё была деревянная ложка. И это была не просто кухонная утварь, а проверенный веками инструмент для вытряхивания правды из юных, склонных к романтическим глупостям душ.

— Ну-ка, выкладывай, где тебя  шайтан носил? Опять по оврагам с мальчишками околачивалась?

— Прости, эвий… Я не хотела тебя волновать, — лепетала Эльза, виновато ковыряя носком сандалии землю. — Просто там, на лугу… такая красота, что дух захватывает. Будто мир внезапно ожил. Посмотри сама: глаз не оторвать.

— Красиво-то оно красиво, кто спорит. Но ты, кызымка, голову-то на плечах держи, не теряй. Тебе бы в куклы играть да косы заплетать, а ты по закатам бегаешь, как неприкаянная. —  тётушка хмурилась, пытаясь выглядеть сурово, но в глазах уже плясали лукавые искорки. Сразу видно: сама когда-то стояла на том же лугу, задрав голову в небо, и слушала, как кто-то невидимый шепчет ей тайны облаков.

С тех пор как с Эльзой случилась эта странная, почти сказочная перемена, её вредность как рукой сняло. Она перестала задирать нас с Лялей, строить козни и вообще стала тише воды, ниже травы. Зато теперь только и делала, что с восторгом — который она пыталась скрыть, но он всё равно пробивался наружу, как наглый одуванчик сквозь асфальт, — трещала о достоинствах своего ненаглядного Руслана.

— Он никогда не смеется над девчонками, — шептала Эльза, будто поверяла нам государственную тайну. — Не дразнится, не пыжится, не строит из себя невесть что. А если я запутаюсь в траве — она ведь цепляется за подол, будто хочет удержать меня в лугу навеки — или не смогу перепрыгнуть через ручей, он просто молча протягивает руку. И молчит. Будто помогать человеку — такое же обычное дело, как дышать. А ведь не каждый так сможет!

Мы с Лялей переглядывались и давились смехом, стараясь не выдать себя ни звуком. Но Эльза, конечно, всё видела.

— Прямо рыцарь печального образа, — шептала Ляля, прикрывая рот ладошкой, чтобы не прыснуть.

Мы сжимали губы так, что они белели, боясь, что если хоть один смешок вырвется наружу, то непременно разбудит корову, мирно дремавшую за сараем.

— Не смейтесь! — возмущалась Эльза. Голос у неё звенел обидой, как натянутая струна, вот-вот готовая лопнуть.

— Да я и не смеюсь, я восхищаюсь, — говорила я, пряча улыбку в воротник платья. — Особенно тем, как он руку подаёт. Это, должно быть, особый деревенский шик: «Позвольте помочь перепрыгнуть лужу, мадемуазель». Настоящий кодекс чести юного тракториста.

Тётушка, замечавшая всё – от упавшей крошки до тени от мухи на полу, — лишь качала головой, глядя на Эльзу.

— Ну вот, – бормотала она, словно споря с невидимым упрямцем, — ещё одна душа для огорода потеряна.

Тяжёлый вздох тётушки был таким густым и долгим, что даже занавески на окнах испуганно вздрагивали, будто пытались спрятаться от этой всепоглощающей печали. Не нужно было быть провидцем, чтобы понять: о прополке теперь можно забыть до самых заморозков – это и ежу понятно. Смирившись с неизбежным, тётушка отправлялась на поиски племянницы. Задача теперь стояла куда скромнее: хотя бы убедиться, что девица ещё помнит, с какой стороны подходить к лейке.

Впрочем, в глубине души тётушка понимала: лейка сейчас — последнее, что волнует Эльзу. Да и положа руку на сердце, кто бы думал о капусте, когда в сердце расцветает первая, самая нежная ромашка?