22. Роман. Толтек. Аэромир. Два мира сразу

ТОЛТЕК. АЭРОМИР.
ОДА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ.
ДВА МИРА СРАЗУ.

22-1.

ВАууууууууУ-ВаХ-Х-Х-х-Эр —
Тэ – Эрр,
Тэ – Эрр,
Тэ – Эрр,
Тэ – Эрр,
Тэ – Эрр, —
Ввв-а–аХххх – Эрр. —

Тэээ – фьють — и, тишинаааа….

Открытое окно его купе словно мембрана тонкая передала давление внешнего потока. Пронёсся встречный скоростной.

Столбы, поля, мосты….

Василий прянул ото сна и с удивлением привстал на верхней полке.

Где он?!...

Но тотчас пелена сознание накрыла, повалила на подушку…

22-2.

Василий очнулся и нашёл себя сидящим в белом, кожаном вагонном кресле откидном с высоким подголовником. Он был один.

Белый цилиндр змееобразного состава петлял, дрожа мембраной корпуса, и отражал молочно-белое светило, сияющее в белом молоке сфумато за окном. Между рядами кресел белых изгибался горизонтальною волной внутри змееобразного состава бесконечный белый проход среди рядов стрельчатоверхих кресел, переменяя перспективу с каждым виражом, раскачиваясь плавно влево — вправо.

Василий поворотом головы повёл глазами вдоль сплетений непрерывных по борту состава изнутри. Прожилки дрогнули живые вверх и вниз, и расползлись по сторонам, и распахнули, широких видов панораму города аэритов.

Быстроползущее, червеобразно-цилиндрическое чрево скользит в кудлатой пене облаков. За переменным цеком капилляров белых, плетущих выпуклую стену скоростного, повсюду, — между облачных просторов шныряют и парят летательные аппараты.

В падениях и взлётах линии снежных пиков острых читается осциллограмма всплесков чувственного ритма всей живой картины, развёрнутой в экране неба бесконечном. А зубчатые склоны опадают вниз хребтами — сквозь облачную пену. На точке зрения Василия —лишь вершины.

Во впадинах, меж зубьев горных — позируют недвижно и открыто круглооконные веретена глазообразных цеппелинов.

Из пиксельно-пупырчатых громадин тех выстреливают в небо юркие, стрекозолёты.

Здесь — в высоте — совсем уж мало воздуха и острый холод.
Однако, — жизнь кипит.

Зачем он в этом поезде? Откуда и куда спешит?...

…С высокой спинкой белые два кресла напротив — пусты…

Нажатием белой кнопки, он из пола поднял пластинчатую стену вдоль прохода. Из противостоящих кресел и стены образовался уютный замкнутый отсек. По центру — столик….

… Однако, поразительно удобно крылья на спине охватывают тело кресла по бокам, а голова комфортно возлежит в ложбине подголовника. —
Мгновения замедляются, Василий отлетает мысленно ичувством, а веки смежились. Он снова в забытьи, в глубины погрузился грёз ….

22-3.

— Ваш!!… Ваш проект, Маэстро, летающего города прекрасен!

— Мы,… мы аплодируем новейшему искусству! — Реверберируют в объёма голове и умножаются, роятся дифирамбы …

Василия окружают, будто, толпы сплошь в белых балахонах. Все с подобострастьем и восхищением на него взирают из глубин широких белых, ярких капюшонов.
 
— К чему они всё это? — Лишний пафос крылатых местных чужд герою сна.

Василий сам, — подобно окружению, — в накидке белой, — и от плеч весь в низпадении складок обезличен… Рассеянно он созерцает зал с высот трибуны в виде белого цилиндра.

В глубоком белом кратере амфитеатра, рядами-волнами охвачено пространство. Волнистые гряды высоких белых кресел кружат над сценой будто облачных кулис бескрайняя воронка.

— Напоминает декорации к спектаклю кукольному о Райском Поднебесье!...

…Кто тут Бог?! — Мелькнула, было, мысль, но испарилась тут же…..

Василий продолжил речь. Реверберация собственного голоса вновь в сон его повергла…

22-4.

В-вв-вв-вы–ыХ!
Тэ – Эрр!
Тэ – Эрр!
Тэ – Эрр! — Пронёсся полустанок.

Купе пусто. Довольно, необычно.

Внутри, за дверью — душ.

И стол — посередине.

И просторно...

Какой-то люкс?

Впустив шумы извне, открылась дверь в купе.

— Зайди ко мне в 8–й через пол часа! — Здесь Фёдор Ким?! Однако…

Василий кивнул, косматая башка инвестора исчезла, и полотно бесшумное двери купе задвинулось извне, и лязгнул пест замка.

И снова за окном — лишь ветер и равнина…

То тут, то там разбросаны по полю, шарообразных куп зеленых купола. Танцуют шевелюрой листьев разрыхлённых взъерошенные ветренные танцы!

Но, — разум затуманен и тяжёл, и смутен…

Василий силится хранить сознание. Минута, две… Вот воздух замерцал, и зеркало между мирами взбрызнуло на части и cсыпалось из множества осколков — в пыль… — Исчезла зыбкая картина, и… распалась в белом молоке реальность ….

22-5.

Мгновение лишь минуло, рассеяв за собой сгущённый пар из белого тумана — последних мыслей тают клочья на глазах…

Материализуется рельеф из яви в пустоте.

И снова — белый кратер из колец амфитеатра.

Василий спускается медленно с высот трибуны в белую толпу ликующих крылатых силуэтов.

Скользит неслышно он за провожатыми тенями в белом, сквозь фойе и — в лифт,… И вот — Он лишь с немногими — в уютной, круглой, белой капсуле.

— Вам белый грог?

— Пожалуй…

Горло горит от перенапряжения! Нет, не от речи!

Так всегда бывает, — Аллария предупреждала раньше, — от перемещений.

Слишком часты флуктуации миров!

Два места сразу?!....

Здесь, — и… здесь?!… — Одновременные события?

Такого с ним ещё не приключалось…

Зачем там Фёдор был?... Просил зайти?…. Промчались…
И снова сон… И вновь за явью явь…

***