Дух дома

 Четверг — день особенный. По четвергам обычно сбывается то, что невозможно во все остальные дни.
И ещё по четвергам предусмотрительный наш народ «скупается», заполняя городской рынок, магазины и лавки, где торгуют некошерной продукцией. Не то чтобы наши «русские» жить не могли без свинины. Просто в «русских» магазинах и лавках всё дешевле.
Не то чтобы наши «русские» жить не могли без свинины. Просто в «русских» магазинах и лавках всё дешевле. Может, и ненамного. Но для старушек, собирающих по шекелю со своего старческого пособия на подарки внукам, детям на отпуск или себе  на поездку к друзьям и на родные могилы в доисторической, — это существенно.
В виде бонуса на входе стопкой лежат бесплатные газеты на русском.
Одну издаёт Вова — зять известного криминального авторитета. Другую — владелец нескольких «свиных» магазинов Мишка Левит. Газета у Мишки такая же нудная, как и он сам. У Вовы — сплошная реклама, разбавленная патриотизмом. Патриотические статьи пишет бывшая начальница детской комнаты милиции.
Есть ещё несколько газетёнок, но о них и говорить не стоит. Вернее, они того не стоят.
То ли дело дорфмановский «Негев»!
Без неё нашу жизнь в девяностые и представить невозможно. Я люблю эту газету за её особый русско-еврейский дух.
Часиков в одиннадцать в четверг я выхожу за покупками и за шкаликом в ближайшую лавку.
— А где газета? — спрашиваю я бухарского еврея, владельца лавки.
Он с удивлением смотрит на меня и взглядом указывает на огромную стопку газет.
— Это не то, — морщусь я.
— Что, мало? — не понимает он.
— Говорю же, не то. Дорфман где?!
Он непонимающе смотрит на меня, но я уже выхожу и иду на остановку.
Поеду в центр, в старый город нашей израильской Пальмиры. Там эта газета наверняка есть.
Почему мне так нужна была именно эта газета? Наверное, потому, что в ней было что-то от дома, от нашей еврейской жизни в другой, нееврейской.
Однажды я услышал через стену, как плачет соседская девочка:
— Хочу домой!
Она часто так плакала. А в тот раз я услышал, как её отец, тяжело вздыхая, сказал, видимо, сидя с её матерью на кухне:
— А дома-то и нет.
Не знаю, может, так было задумано строителями, но каждый вздох на первом этаже слышен здесь, на четвёртом.
Я это к тому, что дома нет, а вот этот дух дома — не русский, не еврейский, не израильский, а именно дома — остался благодаря Дорфману.
Таких, как он, сейчас мало. Может, таких вообще больше нигде нет.
Что-то сразу отзывается в моей русско-еврейской душе в его шутках, сарказме — порой очень злом и даже ядовитом, а иногда мягком и немного грустном.
«У нас, евреев, всё особенное. Чем больше праздник, тем больше запрещено…»
Это Дорфман.
И это — тоже он: “Увы, здоровый дух наживы проник и в наши синагоги, где в Великие праздники, надо купить недешевый билет”.
Он знает бесчисленное количество притч, историй, анекдотов. Это всё — помимо Священных писаний и самой истории. Мысли, подобные этой, он всегда сопровождает живой иллюстрацией. Вот, как эта: “Приходит однажды еврей в синагогу в канун Судного Дня. На входе староста- габай не пускает. Мол, нельзя без билета.
–         Я только на минутку… Мне очень- очень надо…
Ладно, соглашается габай, – Но не дай Бог, я увижу, что ты молишься…”
Он мог шутить о чём угодно — о евреях, Боге, религии, деньгах, политике, национальных стереотипах. Причём смеялся не столько над другими, сколько над нами самими.
А рассказывая о еврейской традиции — спорить с Богом. “Моисей спорил с Богом, возражал ему, пытался его переубедить. Иначе какой был смысл переходить из рабства фараону в рабство Богу?”
А иногда Дорфман переворачивал всё ещё сильнее.
Богу, - писал он, - Тоже есть чему поучиться у людей. Мы надеемся на Бога, но кто знает — может быть, и Бог надеется на нас. В мире не прекращаются жестокость, кровопролитие, войны и геноциды. Теологи спрашивают: где был Бог во время Холокоста?
“Наивный вопрос”, отвечал Дорфман. - “Бог сам его устроил”.
И тут же доводил собственную мысль до абсурда: кто знает, будь рядом с Богом Авраам, Моисей или Сара, может быть, им удалось бы с ним поспорить, переубедить его или хотя бы выторговать спасение.
А в другой раз он брал старую антисемитскую легенду о «всемирном еврейском заговоре» и превращал её в фарс. Совет сионских мудрецов, согласно его шутке, после долгих лет управления миром наконец решил выйти на пенсию и провести остаток жизни на дорогих курортах Флориды.
В этом и был весь Дорфман.
Он фонтанировал идеями, шутками, парадоксами, философией. Мог за одной газетной заметкой спрятать целую лекцию по еврейской истории, а за анекдотом — спор с Богом.
Еврейский интеллектуал, писатель, он прошёл войну, но, в отличие от Яшки Кедми,  никогда не говорил о своей роли в этой войне. Он вообще, как все действительно нюхнувшие пороху, не любил говорить о войне. Но в то же время мог легко осадить какого-нибудь зарвавшегося патриота из новых репатриантов предпенсионного возраста: Я офицер израильской армии, если что. И… не надо мне рассказывать про бои на Синае. Я там был”.
Но с другой стороны, он мог быть очень снисходительным  и добродушно-ироничным к человеческим слабостям. Таким, как пустое тщеславие неумных, малограмотных людей, занявшихся большой политикой.
Почему-то этих мелких людишек от большой политики больше всего раздражала эта его добродушно-ироничная снисходительность.
Я даже как-то утешал кого-то из них: “Ну улетел из мэрии говорящий попугай. Ну рассказывает о вас в “Негеве” разные смешные истории. Но ему же всё равно никто не поверит”.
Правда, работниц и работников мэрии это мало утешало.
Единственное, на что Дорфман всегда реагировал крайне болезненно, так это на подлость. А подлецов всегда и везде хватало. Что ж, художника каждый обидеть может. Даже, если он прошёл не одну войну.
В нашей весьма пёстрой жизни этот человек был тем ингредиентом, который не позволял окончательно оскотиниться всему этому конгломерату из бывших комсомольских активистов, ставших общественными деятелями местного масштаба, профессиональных евреев, мелких жуликов, мечтавших стать крупными бизнесменами, бандитов, аферистов и их любовниц, занявшихся большой политикой, и их электората в пляжных шапочках и шляпах, тащивших из магазинов такое количество полиэтиленовых пакетов, как-будто они ели последний день в своей жизни.
Дорфман обо всём этом писал с мягкой, добродушной иронией, без всякого высокомерия, как еврей о евреях. Как писатель о тех, для кого пишет.
И ещё, у него очень наше лицо. Было и есть. Не знаю, как это объяснить.
Наверное, дело даже не в том, что он советский еврей, ставший израильтянином. Он —  человек того удивительного мира, который возник здесь у нас и которого теперь становится всё меньше.
Мира, где можно было одновременно спорить с Богом, смеяться над несуразностью нашей жизни, любя ругать Израиль, вспоминать Советский Союз, читать газету в лавке и чувствовать, что ты наконец-то дома.
Хотя дома, как выяснилось, уже давно не было.
Вместо него была маленькая крепость, где не было  кашрута и прочей хрени, где на мир можно смотреть из окна или, как зеркала в комнате смеха через газету Дорфмана.
Середина 90-х прошлого столетия… С тех пор прошла уже целая вечность.