Круг

Илья Иванович Егоршин к своим пятидесяти восьми понял, что круг стремительно сужается. Круг желаний, надежд, интересов, мечтаний, любви, энергии.
Неумолимо и ежечасно!

Он был разведён, детей не было, родители и две старые тётки умерли, не оставив практически ничего.

Бывшая жена, с которой он иногда общался даже после развода, поехала в Ялту и утонула. Её труп унесло в море, и его так и не нашли.

Лучший друг ещё со времён института Сомов пырнул Егоршина ножом, а потом из раскаяния от содеянного два с половиной года где-то скрывался. Хотя Илья Иванович не обращался в милицию.

Короче, вся его жизнь — бессмысленная и пустая — катилась под откос, катилась к своему логическому завершению.


А началось всё с того, что Егоршин зашёл в бюро похоронных услуг и стал жадно осматривать выставочные образцы гробов и бумажных венков.
Он подкупил сотрудника за три рубля и полежал в одном из гробов, так сказать, для примерки.

Несколькими днями позже, зайдя в церковь из любопытства, он наткнулся на отпевание покойника. Хотел было ретироваться, но потом, наоборот, приблизился к гробу под видом дальнего родственника и стоял с отвратительно-кислой миной, изучая пергаментные черты усопшего.
После отпевания, чем-то влекомый, поехал вместе с «родственниками» на кладбище и присутствовал при закапывании трупа.
Даже бросил на крышку гроба горсть земли.

Следующим его деянием был случай в универмаге, где он приобрёл, так сказать, «на смерть» торжественно-тёмный костюм и лакированные туфли для погребения.

Настроение было у Егоршина последнее время особенно подавленное.
Он даже подумывал ускорить процесс отхода методом удушения.

Егоршин перестал пить водку!!!

Это был страшный показатель!

Он явно угасал.

 

— Илюха, ты?!

Егоршин, проходя под дождём, выглянул из-под зонта.

Перед ним стоял, улыбаясь, мокрый здоровяк и, как пророк, протягивал к нему руки.

— Я, — автоматически вырвалось у Егоршина.

— Иди сюда, паскудник, — произнёс здоровяк и, не опуская рук, сам приблизился к Илье Ивановичу.

Потом, захватив его в могучие клешни, стал трясти,  поднимать и опускать вверх-вниз.

— Простите, — начал вырываться из объятий Егоршин. — Позвольте! Ну позвольте же. Я и так умираю, а вы меня ещё и колошматите!

— Я те умру, паскудник! — заржал великан.


И тут Илья Иванович прозрел!


Егоршин ярко вспомнил возвращение из командировки в Коми АССР.
Он ехал из Сыктывкара в Москву, тогда ещё женатый.


И вот этот самый верзила в купе...


Коньяк, потом водка, потом портвейн, драка с дембелем-краснопогонником.
Проводница Сима. Жаркие объятия втроём.
Грязное совокупление с Симой в тесном купе проводницы по очереди.
Потом остановка с затариванием пивом, мокрый перрон, сорванный стоп-кран из-за неуспевания. Похмельный синдром. Исчезновение оставшихся денег и наручных часов «Чайка».
Пьяное прощание с верзилой на Ярославском вокзале. Мятые рубли на такси, которые он сунул в руку Илье Ивановичу.
Подавленное состояние в салоне автомобиля по дороге домой.
Потом мучительные объяснения с женой.


Колян!


Точно, его звали Колян.

Это явственно вспыхнуло в сознании Ильи Ивановича.
«Сколько ж лет-то прошло?!..
А этот долбонрав такой же, как и тогда в поезде. Не изменился», — думал ошеломлённый Егоршин.


— В кабак! Немедленно в кабак. А этого суку Тгоцкого с собой не бгать! — заорал в ухо Егоршина Колян, по-ленински картавя, и поволок его куда-то через дворы.


— Я ж теперь не пью, Николай... как там вас по отчеству? — смущённо лопотал Илья Иванович, сидя за столиком в ресторане и со страхом рассматривая белоснежную скатерть.

— Будем пить, паскудник, — не допуская никаких возражений, пробасил Колян.

— И пить будем, и гулять будем, а коли смерть придёт — помирать будем, — бесцеремонным, наглым тоном пропел Колян прямо в лицо Егоршину.

— Илюха, как у тебя с баблом? — резко спросил Колян.

— Рублей тридцать с мелочью, — тихо сказал Илья Иванович.

— Годится, — воодушевился Колян. — Гуляем по-чёрному. У меня тоже пара копеек найдётся!

— Только, Николай... забыл вас по отчеству, я теперь мало пью. Прошло, знаете ли, времечко, позарастали тропинки...

— Я те позарастаю! — заржал Колян. — Ты, Илюха, как был паскудник, так им и остался. Никаких ограничений! Пить будем много и в умат. И никакой я тебе не «по отчеству». Зови меня просто Колян.

— Да, — неожиданно сурово добавил он, — кто возразит, тому смерть!

При этом Колян поднёс к переносице Егоршина кулак размером с тыкву и радостно при этом рассмеялся.

«Смерть, — пронеслось в голове у Егоршина. — Может, это она и есть? Подбирается таким вот аллюром?»


К закрытию ресторана оба были в таком состоянии, что, сидя в обнимку, поочерёдно вытирая заслюнявленные рты, надрывно пели нечто из репертуара Розы Рымбаевой:


— Теперь пою не я, любовь поёт,
И эта песня в мире эхом отдаётся.
Любовь настала так, как утро настаёт,
Она во мне теперь то плачет, то смеётся...

При припеве оба, не разжимая объятий, вставали со своих мест и яростно, со слезами на глазах, вскрикивали:

— Теперь пою не я, любовь поёт...

При этом Егоршин не знал текста песни, пару раз слышал по телевизору, но от выпитого вспомнил всё до последнего слова.


— Пожалуйста, не злоупотребляйте пением, — останавливал их перепуганный официант.


— А теперь к ****ям. Немедленно к ****ям! А этого суку Тгоцкого с собой не бгать! — громогласно декламировал Колян тем же ленинским говорком. Пьяные компании поочерёдно вываливались из ресторана на свежий воздух.


На последние пять рублей они доехали на такси до дома Егоршина и, выпив медицинский спирт, который нашли в аптечке, попадали спать.


Когда Илья Иванович проснулся, Коляна уже не было. Вместе с ним исчезли некоторые ценные предметы из квартиры, в частности офицерский кортик отца, исчезло содержимое шкатулок из серванта и два золотых царских червонца.
Деньги, которые отложил Егоршин на похороны, Колян не нашёл.


Два последующих дня Илье Ивановичу было ужасно плохо. Он страдал, сцепив зубы, и ждал смерть.

Смерть не пришла.

Допив кефир, пожарив яичницу, он поел и первый раз за несколько суток вышел на воздух.

Заглянув в почтовый ящик, обнаружил там несколько газет «Вечерняя Москва» и одинокое письмо.
Выйдя во двор и усевшись на лавочку, он его прочёл:


«Здравствуй, друг Илюша!

Я тебя, кажется, тогда подрезал. Прости.
Я тебя люблю по-прежнему.
Я теперь живу в Воронеже. Сожительствую с прекрасной женщиной, она работает медсестрой в сумасшедшем доме.
Она классный психиатр и очень мне помогла.
Я страдал из-за содеянного, но теперь мне значительно легче.
В конце письма хочу откровенно тебе сознаться, что я очень жалею, что тебя тогда не дорезал.
Как бы мне хотелось повторить тот день опять!
Ведь резать людей нужно.

Сомов».


Коляна Илья Иванович никогда больше не встречал.
Он был ему даже благодарен за тот незабываемый вечер.

После происшествий с Коляном и письмом от Сомова, круг больше не сужался.

Один только раз круг ненадолго сузился, когда Илья Иванович через пару лет стоял на пирсе в Ялте и вглядывался в морскую даль.