Эйфелева башня

В лаборатории №362 как раз наступил тот редкий момент, когда реактор не пел, кот не архивировал документы, а обе головы Эйнштейна не спорили друг с другом. Вера сидела за столом, проверяла отчёт и думала, что, пожалуй, впервые за неделю всё идёт по плану.

И тут правая голова Эйнштейна хлопнула ладонью по столу так, что даже кот подпрыгнул и уставился на неё с осуждением.

— Вера! — воскликнула правая. — А давай сделаем селфи! Прямо сейчас!

Левая голова тут же закатила глаза:
— Мы не для того покоряем пространство;время, чтобы собирать лайки.

— Именно для этого! — возразила правая. — Чтобы потомки знали: наука — это не только формулы, но и стиль!

Вера подняла взгляд от отчёта:
— У нас через десять минут совещание с доктором Манфредом. И, если я правильно помню, мы не в Париже.

Правая голова хитро прищурилась:
— А вот и нет. Смотри!

Она щёлкнула тумблером на маленьком приборе, который стоял в углу и, по словам самого Эйнштейна, «просто показывал красивые графики». Экран вспыхнул, и вместо стен лаборатории перед ними раскинулся Париж — настоящий, шумный, с голубями, туристами и величественной Эйфелевой башней.

— Это… голограмма? — осторожно спросила Вера.

— Лучше! — гордо заявила правая голова. — Это окно в параллельную вероятность. В той реальности как раз… ну, скажем, идёт небольшой технический сбой. Башня слегка… взрывается. Но красиво! С эффектами!

И правда: на фоне башни начали вспыхивать золотистые искры, конструкция слегка дрогнула, а потом распустилась фейерверком из света — не разрушаясь по-настоящему, а будто демонстрируя все возможные варианты своего существования одновременно.

Левая голова застонала:
— Ты открыл окно в реальность, где башня проходит квантовую деконструкцию?! И зачем?!

— Для селфи! — радостно провозгласила правая. — Смотри, какой фон! Динамика! Энергия! Это же чистый эйнштейновский шик!

Вера вздохнула, но в глазах у неё мелькнула искорка — то ли от световых эффектов, то ли от невозможности спорить с такой логикой.

— Ладно, — сказала она. — Один кадр. Но я не улыбаюсь. Я делаю серьёзное лицо научного сотрудника, который всё контролирует.

— Идеально! — завопила правая голова. — Серьёзность на контрасте с взрывающейся башней — это шедевр композиции!

Эйнштейн (обе головы) втиснулся в кадр, взъерошил волосы — ну, то есть попытался, потому что волосы были одни на двоих, и вышло немного комично — и вытянул руку с телефоном так, будто собирался удержать всю эту квантовую феерию одним жестом.

— Раз, два… — начала правая.

— Три! — добавила левая, не удержавшись.

Вспышка. На снимке: Вера с безупречно серьёзным лицом, Эйнштейны — один восторженный, другой слегка в ужасе, а на фоне — Эйфелева башня, которая одновременно стоит, падает, взрывается и танцует вальс.

Кот, наблюдавший за всем этим с верхней полки, лениво зевнул и пробормотал:
— Теперь это точно уйдёт в архив. С пометкой «не показывать бухгалтерии».

Вера взяла телефон, посмотрела на фото и едва заметно улыбнулась:
— Знаешь, а ведь если доктор Манфред спросит, что это за аномалия на фоне, я скажу: «Это иллюстрация принципа неопределённости. Мы не знаем, что происходит с башней, но мы точно знаем, что она прекрасна».

Правая голова просияла:
— Вот! Ты начинаешь мыслить как настоящий учёный!

Левая только покачала головой:
— Я просто надеюсь, что окно в эту вероятность закроется до того, как кто;нибудь заметит, что мы заимствовали кусочек Парижа.

Экран тихо щёлкнул, и Париж исчез, оставив после себя только лёгкое мерцание в воздухе и запах озона. Снова была обычная лаборатория №362: реактор тихонько гудел, кот устраивался на отчётах, а Вера аккуратно положила телефон в ящик стола.

— Фото сохранила, — сказала она спокойно. — На случай, если когда;нибудь понадобится доказать, что наука бывает красивой.

— И взрывной, — добавила правая голова.

— И очень, очень спорной, — закончила левая.

А где;то в параллельной вероятности Эйфелева башня всё ещё продолжала свой изящный танец неопределённости — и, возможно, даже слегка подмигивала тем, кто умел видеть красоту в хаосе.