Муся

Лидия обожала природу. Не ту, что на открытках — с аккуратными тропинками и лавочками, а настоящую: с колючками, сырыми кочками и внезапными муравейниками прямо посреди дороги. А ещё она была убеждена, что лучший способ почувствовать единство с лесом — это надеть «костюм Евы». То есть, строго говоря, не надевать ничего.

— Это не эксцентрика, — объясняла она соседке по даче, которая всякий раз при этих словах хваталась за сердце. — Это философия. Природа создала нас без пиджаков и галош, значит, в одежде мы слегка нарушаем замысел.

Соседка только вздыхала и уходила, бормоча что-то про «эти ваши городские идеи».

С Лидией всегда ходила кошка Муся — важная, пушистая, с видом особы, которой всё происходящее слегка неловко, но бросать хозяйку она не намерена. Муся воспринимала эти прогулки как тяжёлую служебную обязанность: мол, если уж человек решил слиться с природой, кто-то должен следить, чтобы он не слился с крапивой.

В тот день Лидия шла по лесу, раскинув руки и вдыхая полной грудью воздух, пахнущий прелой листвой и свободой, а Муся семенила рядом, время от времени останавливаясь и выразительно глядя на хозяйку: «Может, ну его, это единство? Давай лучше домой, там сметана».

Навстречу им из-за куста вышел грибник в брезентовом плаще и с корзинкой. Он замер, будто увидел не женщину, а явление природы, и крепко вцепился в ручку корзины, словно она могла его спасти.

Лидия, не замечая его потрясения, улыбнулась:
— Чувствуете? Здесь даже тишина другая. Не городская, а настоящая — с паузами. И в этих паузах слышно, как растёт мох.

Грибник судорожно кивнул, будто боялся, что любое лишнее движение нарушит хрупкий баланс мироздания.

Муся подошла к нему, потерлась о штанину и посмотрела снизу вверх с немым укором: «Видите, что творится? А я ей говорила: надень хотя бы венок. Чисто для приличия».

Тут неподалёку хрустнула ветка, и из чащи показалась ещё одна фигура — лесник дядя Ваня, который знал всех местных белок по именам и подозревал каждую вторую птицу в шпионаже. Увидев картину, он не стал кричать, ругаться или хвататься за рацию. Он просто снял кепку, почесал затылок и сказал:

— Лидия Петровна, опять вы за своё… Ну хоть палку какую возьмите. Ну, для антуража. Типа посох богини.

Лидия задумалась, подняла с земли изящную ветку и торжественно её воздела:
— О, спасибо, Ваня! Теперь я не просто часть природы — я её верховная жрица!

Муся закатила глаза — насколько это вообще возможно у кошки — и тихо мяукнула: «Богиня, пожалуйста, давай просто найдём белку. Или хотя бы лужу. У меня стандарты ниже».

Дядя Ваня посмотрел на Мусю с искренним уважением:
— Вот кошка — нормальное существо. Всё понимает.

И тут, как назло, из кустов выскочил ёжик. Лидия радостно ахнула и присела к нему, чтобы рассмотреть поближе. Ёжик, не привыкший к такому вниманию, тут же свернулся в колючий шар, а Лидия, растроганная, прошептала:
— Какой ты милый! Ты тоже часть великого замысла!

Муся подошла, внимательно осмотрела ёжика, потом хозяйку, потом снова ёжика — и издала звук, который можно было перевести как: «Мы тут все часть замысла. Но я бы предпочла быть частью замысла на диване».

Грибник наконец обрёл дар речи:
— Я… я, пожалуй, пойду. У меня там… опята.

Дядя Ваня кивнул ему вслед, будто одобрял это решение, и снова повернулся к Лидии:
— Ладно, иди гуляй. Только не уходи далеко. И если встретишь кабана — не пытайся ему объяснить про философию. Он не поймёт.

Лидия рассмеялась, снова раскинула руки и пошла дальше, а Муся посеменила следом, время от времени оглядываясь на дядю Ваню с видом «Вы уж присмотрите тут за нами, а то мало ли».

К вечеру, когда солнце уже садилось, окрашивая лес в тёплые оттенки, Лидия вернулась на дачу, накинула халат и села пить чай с соседкой. Соседка всё ещё была слегка бледна, но уже не хваталась за сердце, а только покачивала головой.

А Муся запрыгнула к Лидии на колени, уткнулась носом в плечо и будто сказала: «Ну вот. Теперь порядок. Халат — это компромисс. И с природой, и с соседями».

Лидия погладила её и улыбнулась:
— Ты самая мудрая кошка на свете.

И в этом тихом вечернем свете даже «костюм Евы» казался не эксцентричной выходкой, а просто ещё одним способом сказать: «Я люблю этот мир. Даже если он иногда смотрит на меня круглыми глазами».