Пока я жив. Глава 7. Елена

После похорон Алексея прошло две недели. Две недели, которые растянулись для меня в бесконечную, тягучую пустоту. Я жила у мамы. Спала в гостиной на диване, ела через силу, разговаривала с мамой о чём-то неважном, лишь бы не молчать. Работать я не могла. Каждое утро я просыпалась с мыслью, что его больше нет, и эта мысль была, как удар в грудь. Возвращаться в квартиру, где всё пахло им, я не могла. Там, в тишине, я сходила бы с ума.

Мама старалась. Она варила бульон, заставляла меня есть, водила гулять. Но я видела, как она сама держится на нервах. Мы обе молчали о главном, и это молчание было тяжелее любых слов.

Паша приходил каждый день. Утром, перед школой, забегал на десять минут — выпить чай, спросить, как я, оставить что-нибудь к ужину. Вечером, после работы, сидел у на кухне, пил чай, смотрел телевизор. Он был рядом. Он был моей опорой. Но в его присутствии было что-то, что начинало меня смущать.

Я заметила это не сразу, а на второй неделе. Он пришёл поздно, в спортивной куртке, с сумкой через плечо. Волосы влажные, лицо свежее — как после бани. Он сел на кухне, мама поставила перед ним чай. И тут я увидела то, что раньше не замечала.

Кроссовки. Новые. Кожаные, импортные. Таких в наших магазинах не было. Я знала, сколько стоила такая обувь — если вообще её можно было достать.

— Паш, — спросила я, стараясь говорить легко. — Откуда у тебя кроссовки?

— Купил, — ответил он, не поднимая глаз. — На рынке.

— На рынке? Такие? Ты их на свою зарплату купил, учитель?

Он помолчал. Я видела, как он собирается с мыслями. И в этом его молчании я почувствовала что-то нехорошее.

— Лен, я хотел тебе сказать, — начал он. — Я занимаюсь кикбоксингом. Профессионально. У меня контракт, есть бои. Это законно, и это приносит деньги.

Я уставилась на него. Слова падали в гробовую тишину.

— Кикбоксингом? — переспросила я. — Ты дерешься? За деньги?

— Да. Это моя, скажем так, подработка.

— Подработка? — я почувствовала, как внутри поднимается волна, которую я не могла контролировать. — Ты утром в школе стоишь у доски, учишь детей математике, а вечером идёшь на ринг и ломаешь кому-то челюсть? Ты понимаешь, как это звучит, Паш?

— Это спорт, Лен. Законный спорт.

— Какой это спорт? — я вскочила, не замечая, как дрожит голос. — Ты зарабатываешь на том, что калечишь людей! Ты же не на физкультуре, ты там, где за каждым ударом стоят деньги! Ты понимаешь, что это... это грязно?

Он посмотрел на меня. В его глазах было что-то тёмное, что я не могла понять.

— Это не грязно, — сказал он спокойно. — Это честно. Я делаю то, что умею. Я не ворую, не обманываю. Я зарабатываю тем, что умею. Это так же честно, как вкалывать на заводе.

— На заводе? — я задыхалась. — Да что ты знаешь о заводе, сопляк?! Как ты смеешь вообще об этом говорить и сравнивать?! Мой муж, да, был честным человеком! Он ходил на завод, работал, получал копейки, но он не ломал никому кости! А ты говоришь мне о честности?! Ты мизинца его не стоишь!

Он сжал губы. Я видела, что он сдерживается, но я уже не могла остановиться.

— Ты живёшь двойной жизнью! Утром, значит, ты учитель, вечером — боец на ринге. Ты прячешься за этими... контрактами. А я вижу, что происходит. Я вижу, какие деньги у тебя появились.

— Лен, это не те деньги, о которых ты думаешь, — попытался он остановить меня.

— А откуда мне знать? — я уже кричала. — Ты мне ничего не говорил! Ты скрывал! Ты мне нравишься, когда ты просто мой брат! А этот твой кикбоксинг... это не для меня. Я не хочу этого видеть.

— Лен, успокойся.

— Не успокаивай меня! — я вырвала руку, которую он протянул, чтобы обнять меня. — Я не хочу, чтобы ты меня трогал! Я не хочу видеть тебя таким! Ты зарабатываешь на крови! Ты понимаешь это?! На чужой крови!

Он замер. В комнате было тихо, только мои всхлипы разрывали воздух. Мама сидела в углу, прижав руки к груди, и смотрела на нас с ужасом.

— Лен, — сказал он тихо, и в его голосе была такая боль, что я почувствовала, как во мне что-то дрогнуло. — Я не делаю ничего плохого. Я просто пытаюсь жить. Пытаюсь помочь вам. Если ты не хочешь моей помощи, я пойму. Но я не хочу, чтобы ты смотрела на меня, как на врага.

Я молчала. Слёзы душили меня. Я знала, что он прав. Знала, что он пытается. Но я не могла принять его деньги. Я чувствовала, что если я возьму хоть рубль из того, что он заработал на ринге, я предам память Алексея.

— Я не хочу твоих денег, — прошептала я, не поднимая глаз. — Я не хочу ничего, что связано с этим. Я поеду домой.

— Лен, ты не можешь одна...

— Могу. Я должна. Я не могу жить здесь, когда твои деньги пахнут... — я замялась, подбирая слово, — когда я понимаю, откуда они.

Мама встала, пытаясь подойти ко мне, но я отшатнулась.

— Мам, я хочу домой. Я не могу оставаться с ним в одной квартире.

Я ушла в спальню, схватила сумку, швырнула туда вещи. Руки тряслись. Я не знала, что делаю. Мне просто нужно было уйти от него. Уйти от этого разговора.

Когда я вышла из комнаты, Паша стоял в прихожей, надев куртку. Он смотрел на меня, и в его глазах была такая тоска, что у меня сжалось сердце. Но я не позволила себе смягчиться.

— Я не хочу тебя видеть, Паш, — сказала я, с трудом выговаривая слова. — Может, когда-нибудь я пойму. Но не сейчас.Не звони мне, по крайней мере пока. Я трубку не возьму. И не смей предлагать мне помощь. Я её не приму.

— Лен, — сказал он. — Я люблю тебя. Ты моя сестра. Я всегда буду рядом. Но я не могу остановиться. Это моя жизнь. Я не могу жить, как ты хочешь.

— Значит, мы живём по-разному.

Я вышла. Дверь за мной закрылась. Я стояла на лестничной клетке, сжимая ручку сумки, и не могла дышать. Там, за дверью, остался мой брат. Мой единственный брат, который всегда был мне опорой. И я только что оттолкнула его. За то, что он не такой, каким я хотела его видеть.

Я спустилась вниз, вышла на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо. Я шла по двору, не разбирая дороги, и в голове стучало: что я наделала?

Но я не могла вернуться. Я не могла смотреть на него. Я не могла принять его мир. Этот мир, где убивают за закурить, где драки за деньги — норма, где брат ломает чужие рёбра, чтобы заработать на жизнь.

Я ехала домой, в пустую квартиру, которая теперь была моим единственным убежищем. Там, в тишине, я могла остаться наедине со своим горем. Там не было ни Паши, ни его денег, ни его кикбоксинга. Только я и память об Алексее.

Всю дорогу я думала: может быть, я схожу с ума? Может быть, я слишком строга к брату? Но я не могла дать себе ответ.

Я открыла дверь, вошла в пустую прихожую. Пахло его одеколоном. Алексей. Мой Алексей. Я села на пол, прямо посреди коридора, и заплакала. Впервые за две недели я плакала навзрыд, без остановки, ничего не видя вокруг.

Я осталась одна. По-настоящему одна. И в этом одиночестве была какая-то страшная, почти облегчающая правда. Потому что, как бы я ни любила брата, я не могла жить в том мире, который он выбрал. И я решила: пусть живёт своей жизнью. А я буду жить своей. И если наша любовь когда-нибудь сможет преодолеть эту пропасть — что ж, может быть, тогда мы снова станем близки. А пока... пока я должна была защитить себя. От него. От его денег. От его мира.