16. 17

 Все эти вести привели сарыкойское общество в неописанное волнение. Собрали большой круг. Есаул объявил на кругу что случилось, и предложил миру на рассуждение вопрос: как поступить теперь? Присутствовавший на кругу московский гость Слезкин подал мысль – написать в Москву, к тамошним „христианам“, у них попросить совета, как поступить в настоящих обстоятельствах, – прямо спросить: можно ли заимствоваться священством от Амвросия, о котором есть подозрение, что он обливанец? Слезкин указал и человека в Москве, способного дать желаемый, ответ– именно дворника из Рогожской, Ивана Александрова Гусева, который известен был между московскими поповнами как большой начетчик, ревнитель старой веры и горячий противник новоучрежденной белокриницкой иерархии. На кругу приняли совет Слезкина. Написать письмо поручили Михайле Иванову Кудрявцеву, как более других грамотному, что он и исполнил без промедления. 4-го августа опять составили большой круг, чтобы выслушать и подписать письмо. Начиналось оно витиеватым обращением к Гусеву: „истинные православные веры блюстителю, крепкому поборнику догматов святые соборные и апостольские восточные церкви, зельному прорицателю божественного писания, ревнителю горного Иерусалима жития“, и пр. и пр. Затем следовал рассказ об Амвросии и о разногласиях возникших между некрасовцами относительно принятия от него священников. „Рождение его, Амвросия, в городе Юнусе... А вблизи сего города Юнуса наши христиане неподалеку жительствовали и ныне по торговой части заимствующие часто бывают, и очевидно несколько раз видели греческое крещение и свидетельствуют пред иконой, что в греках, в Юнусе, даже и по всей Греции, погружают младенца до плеч иереи трижды, а потом из той же купели трижды обливают без погружения. И мы сему их свидетельству несумненно веруем, и вас нашею совестью уверяем, что истинно есть свидетельство“. Вина за то, что, несмотря на обливанство Амвросия, многое из некрасовцев согласились принять от него священство, в письме слагалась главным образом на Аркадия, Лаврентьева монастыря настоятеля, и того же монастыря инока Евфросина: они на соборах защищали Амвросия и склонили в его пользу славских иноков, также две слободы, Журиловку и Славу; по их же настоянию избран в епископы сам Аркадий лаврентьевский и еще двое, – один в священники, другой в диаконы, и отправлены для поставления к митрополиту в Белую Криницу 23 июля. „И теперь вы, милостивейшей государь и о Христе благотворитель Иоанн Александрович, писано было в заключение, – рассудите сей раздор церковный, будет ли в сем раздоре благодать Св. Духа действовать, или нет; и просим вас, Господа ради, если к вам будут от сего числа из Белой Криницы письмы в Москву, или из-за Дуная о поставлении за Дунай епископа, и будут вас уверять, что задунайцы согласны, то не верьте их письмам, Господа ради: понеже мы не согласны от греческого патриарха за вышепоявленное греческое крещение принимать священство, если не докажут из отеческих правил; а если правило велит от такового хиротонисания принимать священство, то без сомнения будем согласны принять оное от белокриницкого митрополита... Мы зашедшие с давних времен в Турцию, и божественных книг мало у нас имеется: то, Господа ради, просим и молим вас слезно, не презрите нашего к вам слезного прошения, воспишите к нам по получении сей епистолии, на котором ваши московские и прочие все христиане окрестные положении основываются и како разумеют о сем митрополите“241. Таким образом некрасовцы обращались к московским старообрядцам за советом и сами с своей стороны решительно уверяли их, что Амвросий действительно обливанец. Письмо это прочитанное на кругу, очень понравилось сарыкойцам. Начали сейчас же собирать подписи к нему. Присутствовавший здесь Гончаров рассказывает: „Чудо было зрети и удивлению достойно, как они со тщанием к подписи толпились, – друг друга реяху, даже сделали шум большой, – один кричит: меня подписывай! а другие горланят: нас подписывай! А я сидел и удивлялся безумному их успеху“242. Всех подписавшихся было 38 человек. После этого все время, пока избранные на поставление в священные степени лица ездили в Белую Криницу, у сарыкойцев происходили шумные совещания о том, как поступить им, когда приедет в Славу новопоставленный епископ с священником и диаконом. Совета из Москвы, от Гусева, не надеялись скоро получить. Один из горячих противников, новоучрежденного священства, Платон Семенов, подал мысль – перенести дело на суд турецкого правительства. „Ежели бы мир с умом был, – говорил он, – так поехал бы в Бабу (Бабадаг), да сказал бы начальству, что наши-де взяли греческую веру, соединились с греками, и теперь вам, туркам, могут зло учинить“! Когда эти речи дошли до стариков, одни их одобряли: „это он хорошо выдумал, так и надо сделать!“ другое же говорили, что это опасная затея: „дело большое у царя кляузы делать; помилуй Бог чего худого! тогда и нам бы не досталось страдать!“243. Между тем получено было известие, что новопоставленный епископ Славский приехал из Австрии и вступил в отправление своих обязанностей.

Путешествие Аркадия совершалось довольно медленно. 1-го сентября выехав из Белой Криницы с священноиноком Евфросином и иеродиаконом Иаковом (забракованный Амвросием Аркадий лаврентьевский, должно быть, стыда ради ко поехал в Славу, а остался в Белой Кринице), он только в последних числах этого месяца достиг пределов своей епархии. Вступал он в эту свою епархию не без опасений. На пути лежало селение Камень, известное своим нерасположением к новоучрежденной иерархии еще с тех пор, как Амвросий с Павлом проезжал через Добруджу и так опасался неприятностей от каменских жителей. И Аркадий поэтому не ожидал от них хорошей встречи. Но случилось не так. Услышав, что новопоставленный епископ приехал в Браилов, каменские старообрядцы составили круг и миром решили – „послать стариков навстречу ему с хлебом и просить, чтобы посетил их своим честным приездом; а когда приехал, „все поклонились ему до земли“244. Это было накануне праздника Покрова Богородицы: каменские жители просили Аркадия отпраздновать у них праздник, и Аркадий с радостью исполнил их желание. Вообще, ему доставил большое утешение этот радушный и торжественный прием при самом вступлении его в пределы епархии, притом же сделанный каменскими жителями, от которых ничего подобного он не мог и ожидать. Еще радостнее и торжественнее была встреча, устроенная славскою братией и журиловцами. О том, в сане епископа встречали не своего первоначального избранника, едва ли кому приходило и на мысль при тогдашнем праздничном настроении духа; да и кроме того, с последовавшею переменой мирились охотно потому, что все знали Аркадия как человека вполне достойного полученной им степени по доброму нраву и воздержной жизни. Журиловцы, всем обществом, не преминули даже, вскоре по приезде новопоставленного владыки, препроводить в Белую Криницу благодарственное послание Амвросию „за рукоположение преосвященного епископа Аркадия и за милосердие к ним, сирым и странным и не имевшим где главы подклонити, а ныне чающим обрести покой“245. Они извещали также белокриницких благодетелей своих, что все у них благополучно, начатое построение церкви идет успешно и в праздник Введения надеются освятить. С первых чисел ноября они начали уже рассылать в разные старообрядческие общества приглашения в Журиловку на предназначенное освящение храма.

Известия о всем этом, особенно же о предстоящем освящении церкви в Журиловке, крайне беспокоили и смущали сарыкойцев. Относительно журиловского празднества старики сарыкойские, после долгих совещаний, решили, что необходимо принять самые решительные меры против тех, кто вздумал бы ехать на освящение церкви. Есаул сделал по селу закличку, что кто поедет в Журиловку, пусть забирает жену и детей и выезжает совсем из селения, а то убьют и разграбят. Несмотря на эти угрозы, Гончаров и еще четверо зажиточных сарыкойских казаков решились ехать на такое невиданное торжество, как освящение церкви, совершаемое архиереем. Накануне Введения они отправились в Журиловку. Народу собралось там довольно; на утро ожидали епископа с духовенством. К празднику все было готово; но праздника справить не удалось.

В тот же день, накануне Введения, упомянутый выше Платон Семенов сделал донос турецкому начальству в Бабадаге.

– Вы здесь начальники? – спросил он, явившись прямо в собрание турецкого меджлиса.

– Мы начальники.

– Что же вы здесь рассматриваете?

– Какое дело есть, то и смотрим.

– Ну, так плохо же вы смотрите; как бы вы смотрели хорошенько, не допустили бы себя до разорения.

Турки встревожились.

– До какого разорения? что такое говоришь ты?

– А разве вы не знаете, что наши приняли греческую веру и согласились с греками делать вам зловредство? Я, жалеючи вас, говорю вам об этом.

Меджлис потребовал, чтоб указаны были главные зачинщики и виновники этого дела. Платон назвал прежде всех Гончарова, потом епископа, священника и диакона. В Славский скит немедленно отправили гаваса за Аркадием и прочими лицами; тогда же послали приказ в Журиловку, чтобы Гончаров и старики журиловские немедленно ехали в Бабадаг. Когда утром 21-го ноября явились они в кунак, меджлис уже был в полном сборе, и только что Гончаров предстал пред лицо этого судилища, как аян отдал гавасам приказ отвести Гончарова в тюрьму. Не входя в разбирательство дела, туда же приказали отвести и Аркадия со священноиноком Евфросином и с диаконом, а прочих отпустили по домам, строго наказав, чтобы в следующее воскресенье, 23-го ноября, народ изо всех селений явился для суда и расправы. Таким образом этот день, в который журиловцы надеялись отпраздновать освящение своей новой церкви, оказался одним из самых злополучных для епископа и для всего общества некрасовцев, принявших белокриницкое священство: с этого дня началась для Аркадия и главных его сторонников тяжелая пора испытаний.

В воскресенье съехались в Бабадаг некрасовцы из Сарыкоя, Славы и Журиловки; приехал и настоятель Славского скита инок Макарий с братией: собралось столько народу, что не могли и поместиться на дворе кунака. Аян приказал гавасам надеть полное вооружение. Меджлис во всем составе явился производить суд. Народ разделили на две стороны, – на одной стояли сарыкойцы и прочие, не расположенные к белокриницкому священству, на другой – журиловцы и скитские. Стали допрашивать, кто хочет принять греческую веру, то-есть священство от Амвросия, и кто не хочет. Из среды сарыкойцев выступил Яков Тюлень, и громко провозгласил: „кто не хочет в греческую веру? подымай руки“. – Весь народ, кроме журиловских и скитских, подняли руки кверху, „даже смотреть было ужасно, – замечает Гончаров, – и яко гром загремел, закричали: не хотим в греческую веру!“. Тогда и с противной стороны вышел журиловский церковный строитель Михайла Андреев и также провозгласил: „кто согласен принять епископа? выходи сюда!“ Но едва сказал он это, как был схвачен и отведен в тюрьму к Гончарову. Потом вызвали и прочих главных сторонников нового священства, которые подписались на прошении к Амвросию о поставлении епископа, – журиловского Дмитрия Сеткаря, и славских атамана Викула Карнеева и уставщика Ефима Гапеева: их также отвели в тюрьму. Затем Макарию со славскими иноками велели отправляться домой. Старец Макарий заплакал уходя, и, посмотрев на темницу, где заключен был Аркадий с прочими узниками, громко сказал: не бойся малое стадо и проч. Турки спросили Тюленя: что старик говорит? Тюлень отвечал: это он вашу и нашу веру ругает! Макария велели воротить и также отвести в тюрьму. Теперь нужно было как-нибудь кончить дело с народом, – хотели именно ото всех получить подписку, что священства из белокриницкой митрополии не желают и не принимают. Сарыкойские и славские готовы были немедленно подписаться; журиловские отвечали, что не откажутся от епископа и священников, хотя бы за них и пострадать пришлось. К ним приступили с угрозами, – говорили, что разорят в конец, если не дадут подписей, исключат из казацкого звания, лишат всех казацких привилегий, станут брать харач и т. п. Журиловцы крепились; однакоже их силой заставили подписаться. Этим на первое время и кончен был суд. Сарыкойцы отправились домой с торжеством и долго пировали по случаю по беды над противниками; у журиловцев, напротив, и у славских иноков большое было горе.

Относительно посаженных в тюрьму было постановлено содержать их под строгим караулом. С Гончаровым посажено было пять человек: инок Макарий, Михайла Андреев, Дмитрий Сеткарь, Викул Карнеев и Ефим Гапеев. Место, куда их заключили, представляло замечательный образчик турецких тюрем по маленьким городам. Это была какая-то холодная, смрадная и темная конюшня: „Такая была несусветная тьма, – пишет Гончаров, – что даже друг друга в глаза не видать, а теснота такая, что негде даже и поворотиться; огонь светили в нощи и во дни“. К заключенным никого из знакомых и близких не пускали. Аркадию с двумя товарищами отвели тюремное отделение несколько почище. Никакие просьбы родных об облегчении их участи не имели успеха; противники, торжествовавшие победу, только глумились над заключенными“246.

Между тем бабадагские власти рассудили, что держать в тюрьме несколько человек, и в том числе такое значительное лицо, как епископ, нельзя же без сообщения о том высшим чинам. Во второй половине января 1848 года, спустя именно семь недель со времени заключения Аркадия и Гончарова с прочими, они послали донесение рущукскому губернатору Садык-паше, при чем препроводили и отобранные от некрасовцев подписки о нежелании иметь новоучрежденное священство, в доказательство того, что лица содержащаяся под стражей единственные и главные виновники заведения у некрасовцев этого нового священства. Тогда же, вероятно из опасения ответственности перед высшим начальством, они облегчили несколько и положение заключенных.

Когда журиловские узнали, что дело их послано в Рущук „к апаше“, они также отправили туда посольство – хлопотать пред начальством за своих узников и вообще объяснить ему сущность дела. Садык-паша выслушал их, и чтоб исследовать надлежащим образом дело, послал в Бабадаг своего чиновника, который по приезде в город немедленно начал следствие. В общее собрание меджлиса приглашены были опять сарыкойские, славские и журиловские некрасовцы. Так как единственным законным основанием для заключения в тюрьму Аркадия и прочих служили подписки, данные самими журиловцами, что нового священства и они принимать не желают, то на это обстоятельство присланный губернатором чиновник и обратил особенное внимание. Он спросил журиловцев:

– Вы жалуетесь, что заключили вашего епископа и не дозволяют вам иметь духовенство, какое вы желаете: зачем же вы сами подписались, что этого епископа и духовенство это принимать не хочете?

– Как же вам было не подписаться, – отвечали журиловцы, – когда нам делали разные пристрастия и разными бедами грозили, – говорили: коли не подпишетесь, разорим село ваше, и харач платить будете, и разошлем вас по селениям? Страха ради мы и подписались!

Чиновник поверил журиловским старикам и сказал им, что их дело правое. На другой день он вытребовал для допроса троих заключенных – Михаила Андреева, Гончарова и инока Макария. „Пришли гавасы в тюрьму, – повествует Гончаров, – ваяли нас и привели к нему. Он когда увидел нас, спросил: за что вы посажены? Мы поклонились ему и заплакали слезно. Он нам сказал весьма ласково: не бойтесь и расскажите, как дело было. Мы ему рассказали все подробно. Он нам еще сказал: не бойтесь; я отпишу, что ваше дело справедливо, а сам поеду в Тульчу и там буду ожидать от апаши ответа“.

После этого первого следствия журиловцы, действительно, ободрились и начали усердно хлопотать об освобождении заключенных. Но и сарыкойцы, в союзе с бабадагским начальством, недовольным следствием губернаторского чиновника, напали с новым ожесточением на журиловцев и послали начальству в Рущук новые доносы на них, особенно же на скитских иноков247; а у себя поставили правилом: если кто вместе с журиловцами и вообще приемлющими новое священство соединится в молении, не иначе принимать таких в общение, как под третий чин, если же кто будет крещен, или венчан новыми попами, тех перекрещивать и снова венчать. В этой взаимной борьбе приемлющих и не приемлющих белокриницкое священство прошло еще два месяца, пока чиновник, производивший следствие, послал, наконец, из Тульчи все дело в Рущук на рассмотрение губернатора. Садык-паша, рассмотрев дело, и принимая в расчет новые доносы от сарыкойцев, нашел нужным послать на место другого чиновника, более значительного, Тифтедаря-эфенди, которого снабдил важными полномочиями. Тифтедарь на пути в Бабадаг виделся в Тульче с прежним следователем и имел беседу о деле некрасовцев с тульчинским начальством, которому дело это было довольно известно. Все держались того мнения, что никаких опасных для турецкого правительства замыслов в принятии нового священства со стороны некрасовцев не было, и что лица, посаженные в тюрьму, терпят неволю напрасно, только по злобе на над противной партии, не желающей нового священства. Таким образом Тифтедарь-эфенди приехал в Бабадаг расположенный действовать в пользу журиловской стороны. Он приехал 9-го апреля, в великий пяток, и немедленно сделал распоряжение, чтобы сарыкойское, славское и журиловское общества явились для допросов. На другой день, в великую субботу, собрался меджлис в полном составе: семнадцать чиновников было, кроме простых людей“. Из Сарыкоя, Славы и Журиловки приехали выборные. После допроса и рассмотрения дела Тифтедарь-эфенди сделал определение – всех содержащихся в тюрьме выпустить на свободу. Бабадагское начальство на этот раз не хотело подчиниться решению присланного губернатором чиновника; сарыкойские и славские депутаты, с своей стороны, также требовали настойчиво – не освобождать заключенных. Но Тифтедарь, несмотря на все это, был тверд в своем решении, и узники были бы немедленно выпущены на волю, если бы не случилось следующее обстоятельство: один из заключенных, Дмитрий Сеткарь, „изнемог от малодушия и ослабел в терпении“, – послал сказать сарыкойцам, что отказывается от нового священства. Сарыкойцы и бабадагское начальство воспользовались этим обстоятельством и поставили его на вид рущукскому чиновнику, как доказательство, что и сами заключенные сознаются, наконец, в своей вине. Тифтедарь был приведен этим в недоумение. Приказал привести Сеткаря на кунак: здесь, к великому огорчению журиловцев, он объявил, что действительно отрекается от нового священства248. Тогда нашли нужным допросить и прочих заключенных: привели на кунак Михаила Андреева и Гончарова, которым также предложили отречься от нового священства. Те не согласились. Опять посадили их в тюрьму, и все усилия Тифтедаря-эфенди освободить заключенных после этого не имели уже успеха, он принужден быль отступиться; однако, уезжая, дал решительный приказ бабадагскому начальству выпустить на свободу всех посаженных в тюрьму, а журиловским старикам велел приехать в Рущук, если их дело затянется еще дольше.

Итак, бабадагским узникам, к великому их огорчению, пришлось и праздник Пасхи просидеть в тюрьме. Не менее их скорбели об этом и журиловцы. В первый же день Пасхи они общим советом положили употребить все старания об освобождении заключенных, и как только прошла святая неделя, журиловские старики, действительно, отправились в Рущук „стараться за своих страдальцев“. Услышав об этом, бабадагское начальство, чтоб избежать ответственности, поспешило исполнить распоряжение Тифтедаря-эфенди о выпуске заключенных на свободу. Собрался меджлис; призвали Михаила Андреева, Гончарова, инока Макария и объявили им, что они могут идти по домами, что только епископ, священник и диакон останутся до времени под стражей. Старик Макарий отказывался выходить из тюрьмы без епископа; но его выслали насильно.

Между тем журиловские старики лично изложили свою жалобу рущукскому губернатору Садык-паше. Их показания были согласны с донесением Тифтедаря-эфенди, и потому Садык-паша изъявил готовность им покровительствовать. Но чтобы кончить дело у некрасовцев, живших в империи на особых правах и преимущественно в отношении к религии находившихся в исключительном положении, он не видел иного средства, как переписать всех принимающих новое священство и не принимающих, – определить, которых больше по числу, которых меньше, и отделить одних от других. Это поручение он возложил на одного из первых своих чиновников – Амет-эфенди, а в помощники ему назначил любимца своего – грека Стамакия. Амет-эфенди поехал сначала в Мачин и Тульчу собрать нужные ему сведения, а Стамакий отправился прямо в некрасовские слободы „ревизовать, кто куда согласен“. В Сарыкое все объявили, что нового священства но принимают: „хотя и были согласные, но страха ради утаилися, да не постраждут что таково, якоже и мы“, замечает Гончаров; в Славе оказались и согласные и несогласные на принятие белокриницкого священства; а в Журиловке все решительно, за исключением какого-то Маргульки, объявили себя на стороне епископа и новых попов. Придав этим показаниям законную, официальную форму, Стамакий представил их Амету-эфенди, который не замедлил приехать в Бабадаг. Здесь, в полном собрании меджлиса, он объявил, чтобы отныне те, которые не хотят принимать новоучрежденное священство, предоставили принявшим это священство полную свободу пользоваться им безвозбранно. Между тем Стамакий, еще на пути в некрасовские селения, заезжал в Бабадаг и отдал приказание отпустить Аркадия со всеми прочими, содержавшимися под стражей, что и было немедленно исполнено249.

Таким образом новопоставленный славский епископ, почти полгода проведший в заключении250, получил наконец свободу, и дело некрасовцев– сторонников белокриницкого священства областным турецким правительством решено в их пользу. Впрочем и после этого противная партия не успокоилась: недовольная судом областного начальства, она решилась перенести дело на суд верховного правительства в Константинополе, и вожди этой партии с уверенностью говорили, что австрийским попам не бывать у некрасовцев, что заводчиков этого нового священства они опять засадят в тюрьму и уморят там.

Угрозы и похвальба сарыкойцев не могли не тревожить Аркадия и преданную ему часть некрасовского населения Добруджи: клеветы, которыми старались они подействовать на правительство, были так важны, что нельзя было оставить их без внимания. К этим тревогам присоединилась новая: в некрасовских селениях появилась холера, и народ начал впадать в уныние. Вообще, первое время по освобождении Аркадия из-под стражи было исполнено разных тревог и опасений; тем не менее однакоже славский епископ спешил воспользоваться свободой, чтоб исполнит самые необходимые дела, и прежде всего совершить освящение давно приготовленной журиловской церкви, так неожиданно оттянувшееся на долгое время, и поставить для журиловских некрасовцев священника, в котором теперь, по случаю повальной болезни, имелась особенная нужда, тем больше, что священноинок Евфросин вскоре по освобождении заболел холерой251. Славские отцы полагали, что такое празднество, как освящение церкви, благотворно подействует на дух народа, впадавшего в уныние, и на самих противников новоучрежденного священства. 27-го мая совершено было это освящение церкви со всем возможным для первого некрасовского епископа благолепием, и на всех, действительно, произвело впечатление очень сильное: народу казалось, что с этого времени как будто прекратились все невзгоды; а общества каменское, браиловское, тульчинское тогда же приняли намерение, по примеру журиловцев, и у себя устроить церкви; нашлось также не мало между сарыкойскими и особенно славскими некрасовцами сочувствующих журиловцам и изъявивших готовность принять новое священство. Впоследствии, извещая белокриницкого митрополита о своем празднике, журиловцы писали: „Наша журиловская Покровская церковь освящена мая месяца 27-го числа, по освобождении из заключения нашего епископа с причтом и самих нас: она освящена в самое бурное время, когда свирепствовали наши предатели, когда пылало пламя в наших жилищах, тогда, когда летал меч над главами нашими, она освящена в самое то время, когда воздух наполнен был ветротлением, и народ умирал от холеры: в самое то время явися всему миру церковь Христова в нашем селении! По освящении же все бедствия наши аки ветром развеяны быша; народ, видя благолепие несказанное, возревновали все иметь тихое пристанище душам своим“ и пр.252. Для новоосвященной церкви Аркадий поставил священника – Даниила Григорьева и диакона – Симеона.

Глава 17
Следственная комиссия в Белокриницком монастыре.– Временное закрытие монастыря.– Восстановление в нем прежнего порядка.

Получая прискорбные известия из Вены об Амвросии и из Турции об Аркадии, иноку Павлу с Кириллом и со всех белокриницким братством, пришлось в довершение огорчений, трепетать за судьбу и самой митрополии, самой обители Белокриницкой.

В уважение требований русского правительства в тот же день 22 (10) февраля 1848 г., когда по представлению Меттерниха состоялось императорское повеление об удалении Амвросия на всегдашнее время из Буковины, последовало распоряжение о закрытии и Белокриницкого монастыря, где жил он в качестве верховного пастыря липован, что было равносильно распоряжению об уничтожении и самой митрополии, или воспрещению дальнейшего существования основанной Амвросием иерархии. Черновицкому крайзамту предписано было назначить особую комиссию для приведения в исполнение этого императорского декрета.

Для монастыря и в настоящем случае большую выгоду представляло то обстоятельство, что комиссия, долженствовавшая привести в исполнение императорский декрет, назначена была из черновицкого крайзамта, где имелись у Павла благоприятели – разные благодетельные паны“. Один из них накануне того дня, когда должка была прибыть комиссия, лично явился в монастырь, чтобы уведомить о предстоящем ее приезде, сообщить, что поручено ей исследовать, и таким образом дать возможность монастырским властям хоть сколько-нибудь приготовиться к ее встрече, сделать самонужнейшие соответственные распоряжения. Сам Павел, вскоре же по отъезде комиссии, писал об этом в Москву: „В четверток на первой неделе великого поста почти прибегает в монастырь один некоторый пан и по-приятельски извещает, что сегодня, или утром, по императорскому повелению прибудет в монастырь комиссия – всех людей, живущих в монастыре наистрожайше переспросить, и кои окажутся иностранцы, хотя и по паспортам, но недавно приписаны, всех выслать за границу к своим прежним местам, а кои самые уроженцы австрийские, тех вывести в село Белую-Криницу, а монастырь затворить и запечатать“253. Это было в последний день февраля; а 1-го марта, действительно, явилась в монастырь назначенная крайзамтом комиссия. В течение суток Павел с своими сотрудниками, без сомнения, успел кое-что сделать для обезопашения нужнейших монастырю лиц от предстоявших расследований комиссии, и мог встретить ее достаточно приготовленный к ответу254. Комиссия, по прибытии, предъявила императорский декрет следующего содержания: „1) монастырь закрыть провизиально, сиречь на время; иноков, кои иностранцы, и бельцов выслать вон и отправить в их места, здешних же перевести в свои сельские общества; 2) верховному их святителю Амвросию не позволяется в Буковину к липованам возвратиться; 3) священство им для обществ оставить, не отступая от данных им от императоров привилегий, только бы средство учредить, дабы соседственные государства относительно их веры не имели неудовольствия и никакой причины жаловаться на них“255. Во исполнение первого пункта этого декрета, комиссия производила свои исследования в течение трех дней, с 1 (12) по 3(15) марта, „потребовав всех живущих в монастыре священных, иночествующих и бельцов на протокол“256, и все это время, по собственному свидетельству Павла, „была весьма для них благонамеренна“, будто бы потому, что не открыла ничего противозаконного“257, а в сущности потому, что по обычаю смотрела сквозь пальцы даже на явные беззакония белокриницких калугеров, каковую снисходительность Павел не преминул, конечно, приобрести, давши, как и в прежнее время, приличную взятку г-ну крайс-комиссару. Несомненно русские выходцы, каков был и сам Павел, успевшие бессовестнейшим образом выдать себя прежним комиссиям за местных буковинских уроженцев и за коренных австрийских подданных, что; теперь могло бы быть обнаружено, оставлены, именно как коренные буковинские жители, в неприкосновенности; иностранцев, т. е. не успевших приобрести правильных австрийских паспортов, или таких, о которых Павел не очень заботился, чтобы оставить их в монастыре, оказалось только 22 человека: всем им комиссия постановила выдать паспорты на высылку за границу, к местам их прежнего жительства258; остальные же, и именно все „действующие по монастырю“ лица, признаны не подлежащими высылке259. В силу того же императорского декрета и они должны были выдти из монастыря „в свои сельские общества“; а монастырь подлежал закрытию. Но и здесь комиссия оказала снисхождение липованским калугерам, в монастыре дозволила остаться „для присмотра“ самому Кириллу и Павлу, как признанному правительством монастырскому депутату. Когда же, соответственно третьему пункту декрета, комиссия пригласила старших лиц, из местного липованского общества для объявления им императорского повеления относительно духовенства, которое они могут иметь по силе данных им привилегий, но с тем условием, чтобы чрез это не подавалось повода к жалобам со стороны соседственных государств, то представители липованского общества, наученные, без сомнения, иноком Павлом, заявили, что коль скоро император дозволяет им иметь духовенство, необходимо иметь им епископа, а так как епископы, по их закону, могут быть только из монахов, то необходимо, чтобы у них был и монастырь. В этом смысле они тут же подали комиссару и прошение на имя императорского правительства. Комиссия признала дозволительным, чтобы Кирилл оставался при отправлении у липован своих епископских обязанностей, равно как и то, чтобы подчиненное ему приходское духовенство, под его надзором, продолжало свою службу, а прошение липован приняла для дальнейшего препровождения260. 3-го (15) марта эта комиссия, по выражению Павла, „окончила протоколы“ и объявила монастырь „закрытым провизиально“261, дозволив, как уже сказано, оставаться в нем Кириллу и Павлу с несколькими стариками и прислужниками для сбережения до разрешения“.

Вскоре же по отъезде комиссии Павел получил из Вены от Алимпия известие о происшедшем там государственном перевороте, и это внушило ему надежду, что при новых порядках в государстве дело о монастыре кончится благополучно, как того же надеялся тогда и по делу Амвросия. От 16 марта он писал уже в Москву: „У нас, по закрытии монастыря, в котором оставлены только слабые и епископ Кирилл и несколько людей из числа нас для сбережения до разрешения, все еще по старому. Но в главном правительстве в те же самые первые числа сего марта, т. е. 1, 2 и 3, когда закрывали монастырь и розыски чинили, учинился, и внутри самой столицы Вены, весьма важный и ужасный переворот, о котором не умею вкратце выразить... За монастырь надеемся разрешение по-старому: теперь закрыть только на случай, временно“262. Итак особенных опасений за судьбу монастыря Павел уже не имел: но его несколько беспокоило то обстоятельство, что назначенные к высылке за границу монастырские жители, которыми, очевидно, и сам он не очень дорожил, все еще не получали паспортов на выезд и, живя вне монастыря, находились однако на монастырском содержании, а некоторые даже предъявляли требования на получение своей доли из монастырского имущества263. Впрочем, эта забота скоро миновала: 31 марта (12 апреля) паспорты были выданы, и девятнадцать человек из двадцати двух, назначенных к высылке за границу, в тот же день отправились в путь, а трое за болезнию остались264. Гораздо более беспокоило Павла другое обстоятельство слишком большие экстренные расходы и явившийся вследствие того недостаток в деньгах. Благосклонность комиссии была куплена, конечно, не дешево; высланных за-границу монастырских жителей также нельзя было оставить без помощи; а всего более требовалось денег в Вену, где жил Амвросий с Алимпием и Огняновичем, деньги требовались не только на прожитие в столице и на ведение дела, но и лично самому Амвросию, который в виду постигших его невзгод обнаружил уже особенную притязательность на этот счет. „В Вену беспрестанные значительные требования денег, писал Павел в Москву, потому что теперь для митрополита окончательное дело, ибо ему того не видно, что будет освобожден (как рассчитывали тогда Павел и Алимпий), а видится что уже сделано (т. е. состоявшийся декрет о ссылке). И на нас негодует, что его сделали несчастным, и при таком несчастии не можем его удовлетворить“, т. е. давать столько денег, сколько ему желательно. Наконец и сын Амвросия, собираясь уезжать вместе с семейством в Вену, требовал себе, согласно условию, полного вознаграждения265. В виду всего этого Павел настоятельно просил московских благоприятелей о высылке ему денег, как видно, из особого, существовавшего в Москве, собственно на митрополию определимого капитала: „в таких обстоятельствах, – писал он, – паки и паки просим не оставлять нашей просьбы, о чем вас уже многократными убеждениями в трех письмах просили, – прислать нам денег с процентами с июля, пришлите теперь, не ожидая сроку“266.

Между тем постепенно входившие в силу новые конституционные порядки в австрийской империи все более и более усиливали надежду белокриницих деятелей на благополучный исход дела об Амвросии и монастыре. И если надежда на возвращение Амвросия в Белую-Криницу, как мы видели, не оправдалась, то напротив восстановление монастыря в прежнем его положении устроилось легко само собою, без особого разрешения, а просто в силу предоставленной конституциею свободы каждому в удовлетворении его религиозных потребностей. Правда, в июне месяце Павел имел от Алимпия из Вены известие, что он получил 18(26) мая от министра отрицательный ответь на просьбу об открытии монастыря267; но тогда же в монастыре уже все почти происходило по старому: выселенные из него иноки и бельцы один за другим возвратились в свои кельи, ожидалось возвращение и некоторых из числа высланных за-границу; ежедневные службы отправлялись по-прежнему, хотя за недостатком „священников“ приходилось править чреду и самому Кириллу; этот последний начал производить и поставления в священные саны. Тогда же, именно 23 июня, Павел писал в Москву: „Ныне в государстве нашем новые права, и неоднократно объявлены, но еще настояще не утверждены; но уже всем нациям и религиям совершенная вольность предоставлена. Так убо и нашей фабрики мастера, прикащики и работники, за высылкою иностранных, остальные теперь все, как некие слабые без матери пчелки, собрались в одну кучу... В нашей фабрике теперь из прежнего народа осталось только 36 человек и с чернорабочими, кроме ожидаемых, имеющих придти из отсутствия. Заведенная машина, с помощию Божиею, и ныне по-прежнему вседневно еще действует; в ней упражняются, почти без различия, и самые фабриканты за мастеровых, а мастера за рабочих“. Теперь и самое опасение навсегда лишиться Амвросия уже не беспокоило Павла, как будто он, и даже открыто, радовался удалению этого, по необходимости принятого от „ереси“ и в сущности не оставлявшего своей „ереси“ грека: „теперь, писал он, у нас архиереев и попов сколько угодно себе поставляй!“ И всем этим, особенно же беспрепятственным самовольным открытием монастыря и восстановлением в нем прежнего порядка липоване обязаны были, по собственному сознанию Павла, внезапно разразившейся в Вене революции. Он, как и в других случаях, видел в этом даже нечто сверхъестественное, устроенное свыше для прославления старообрядчества и восстановленной им полной иерархии в старообрядчестве, а вместе и для наказания ее врагов. В том же письме он писал: „Праведный суд всемогущего Бога не закоснел открыться на повелевших сие (т. е. подвергнуть монастырь закрытию). В тые бо самые дни, в который день комиссия накрыла в наш дом, то-есть 1 числа марта, в тот самый день открылась в столичном городе Вене ужасная и даже от веков небывалая революция, а в третий день, когда у нас опечатывали дом и всю фабрику, и всех прикащиков и рабочих выгнали вон, тогда в Вене принудили царя подписать на конституционные правила; а главного виновника, наведшего на наш дом толикую напасть, князя Меттерниха, министра иностранных дел, который клевету со стороны Севера в недрах своих имел, хотя не по нашему делу, но попущением Божиим совершенно вон из вены изгнали, и еще смертию угрожали, еслибы только не укрылся“. Однако, несмотря на все выгоды, извлеченные им в тогдашних трудных для митрополии обстоятельствах из объявленных в Австрии конституционных порядков, несмотря на восхваляемую им полную свободу поставлять попов и архиереев в конституционном государстве, Павел, как человек воспитанный в строгих древлерусских понятиях, понимал и чувствовал, каким великим злом угрожает человечеству дальнейшее неудержимое распространение политической свободы в государствах. Тогда-то именно, в письме, из которого мы сделали предыдущая выписки, изложил он московским друзьям свои понятия о „всемирной конституции“, и предостерегал их от этого, на погибель мира уготованного, зла: „Ей, ей, – писал он, – но веселит меня открытая в здешних странах, многими ублажаемая, такая великая свобода и вольность, понеже превосходит меры. Говорится пословица: всякое дело красит мера, и чрезмерная воля доводит людей до неволи. Если мы посмотрим на эту вольность с другой стороны, то увидим, что по истине не есть воля, но горе, а вслед за тем грядет вдвое... Хощу открыть вам ужасное ожидание о всемирной конституции, что значит нож медом намазан и уготовляется рано или поздно на заклание всего мира. Не продолжаю вам о началах ее, ибо медом вольности помазана: вам довольно в предосторожность, – только слова того, если услышите, конституция, бойтеся, яко некоего кровожадного губителя, являющегося вам под видом миротворителя... 268.

Так решительно инок Павел осуждал в душе данную конституцией религиозную и всяческую свободу в Австрийской империи; но это вовсе не препятствовало ему с спокойной совестью воспользоваться новой свободой в самых широких размерах: он но только открыл запечатанный Белокриницкий монастырь и восстановил в нем все прежние порядки, но немедленно же начал принимать меры к упрочению и дальнейшему распространению новоучрежденной иерархии. С этою целию в Белокриницком монастыре поставлено было несколько лиц в диаконы и священники, как для самого монастыря, так и для некоторых липованских селений269, а что всего важнее, – было приступлено даже к поставлению епископов, и притом не для местных старообрядцев, а за границу и в самую Россию, что уже было прямым нарушением императорского декрета, объявленного недавно приезжавшею в монастырь комиссиею.