Попугай

«Попугай»
Слово автора
Попугаи — животные, которые сопровождают человека уже очень давно, и мы почти никогда не задаёмся простым вопросом: почему?
Почему именно они научились повторять наши слова? Почему иногда кажется, что птица не просто копирует человека, а слушает его? Наблюдает. Запоминает. Возможно, даже делает какие-то свои выводы.
Наверное, попугаи во многом похожи на людей, хотя внешне между нами трудно найти что-то общее.
Эволюционисты говорят, что человек произошёл от обезьяны. Теоретически это звучит убедительно. Практически же иногда происходит обратный процесс: дай человеку выпить бутылку водки — и через некоторое время он сам постарается доказать окружающим, что теория эволюции способна работать в обоих направлениях.
С попугаями всё сложнее.
Автор этой книги давно подозревает, что попугай — это не просто птица.
Попугай — король всех птиц.
Орёл силён.
Сокол быстр.
Ворон умён.
Павлин красив.
Но только попугай сумел сделать то, чего не смог ни один из них:
заговорить с человеком на его собственном языке.
Вопрос лишь в том, действительно ли все эти годы он просто повторял за нами?
________________________________________
Глава первая
Птица, которая молчала
Когда Аркадий Петрович купил попугая, продавец предупредил его:
— Только не ждите, что он сразу заговорит.
Аркадий Петрович посмотрел на птицу.
Птица посмотрела на Аркадия Петровича.
Между ними сразу возникло взаимное недоверие.
Попугай был крупный, зелёный, с красным хвостом и почти человеческими серыми глазами. На табличке возле клетки было написано:
ЖАКО.
Возраст — неизвестен.
Происхождение — неизвестно.
Кличка — отсутствует.
— Почему возраст неизвестен? — спросил Аркадий Петрович.
Продавец пожал плечами.
— Документов нет.
— А откуда он?
— Птицу привезли.
— Откуда?
Продавец снова пожал плечами.
У него вообще были удивительно разговорчивые плечи.
— Африка, наверное.
— Наверное?
— Жако из Африки.
— А этот?
Продавец посмотрел на попугая.
Попугай посмотрел на продавца.
Продавец почему-то отвёл глаза.
— Думаю, тоже.
Это следовало считать первым предупреждением.
Но Аркадий Петрович предупреждений не замечал.
Ему было пятьдесят восемь лет. Он преподавал физику в районной школе, жил один в двухкомнатной квартире и считал себя человеком настолько рациональным, что однажды даже составил таблицу вероятностей того, что бывшая жена позвонит ему на день рождения.
Таблица оказалась точнее бывшей жены.
Попугая он покупать вообще не собирался.
Он пришёл в зоомагазин за кормом для рыбок.
Рыбок у него тоже не было.
Корм попросила соседка.
Поэтому через двадцать минут Аркадий Петрович вышел из магазина с огромной клеткой, попугаем и ощущением, что в какой-то момент разговор с продавцом пошёл совершенно не туда.
Дома он поставил клетку возле окна.
Попугай молчал.
— Ну, здравствуй, — сказал Аркадий Петрович.
Попугай молчал.
— Будем знакомы. Я Аркадий.
Молчание.
— А тебя как зовут?
Птица медленно наклонила голову.
— Очень содержательный разговор.
Попугай моргнул.
Аркадий Петрович налил себе чай.
Потом подумал и поставил перед клеткой блюдце с яблоком.
— Будешь?
Попугай посмотрел сначала на яблоко, потом на него.
— Не хочешь — не ешь.
Птица отвернулась.
— Характер есть. Это хорошо.
Аркадий Петрович сел за стол проверять контрольные работы восьмого класса.
Через несколько минут он забыл о новом жильце.
В квартире стало тихо.
За окном шёл мелкий ноябрьский дождь. Машины проезжали по мокрой улице, разрезая лужи шинами. В соседней квартире кто-то сверлил стену, хотя время приближалось к десяти вечера.
Аркадий Петрович проверил пятую работу.
Поставил двойку.
Вздохнул.
Взял шестую.
В задаче требовалось вычислить скорость тела, падающего с высоты двадцати метров.
Ученик написал:
«Очень быстро».
Аркадий Петрович снял очки.
— Господи...
Из клетки донёсся тихий звук.
Учитель замер.
Посмотрел на попугая.
Тот сидел неподвижно.
— Ты что-то сказал?
Птица молчала.
Аркадий Петрович снова надел очки.
— Уже мерещится.
Он потянулся за красной ручкой.
И тогда совершенно отчётливо услышал:
— Не ставь два.
Ручка выпала из его пальцев.
Аркадий Петрович медленно повернул голову.
Попугай смотрел прямо на него.
— Что?
Птица молчала.
Несколько секунд человек и попугай смотрели друг на друга.
— Ты сказал: «Не ставь два»?
Молчание.
Аркадий Петрович встал.
Подошёл к клетке.
— Скажи ещё раз.
Попугай почесал клюв о жердочку.
— Ну?
Никакой реакции.
Учитель постоял возле клетки, почувствовал себя идиотом и вернулся к столу.
— Конечно. Показалось.
Он поднял ручку.
Поставил ученику двойку.
И в ту же секунду попугай произнёс:
— Упрямый.
Аркадий Петрович медленно поднялся.
— Так.
Птица смотрела на него.
— Ещё раз.
Молчание.
— Скажи что-нибудь.
Попугай отвернулся.
— Ты меня понимаешь?
Никакой реакции.
Аркадий Петрович приблизил лицо к прутьям клетки.
— Ты. Меня. Понимаешь?
Попугай повернул голову.
Посмотрел ему прямо в глаза.
А потом очень тихо сказал:
— Конечно.
У Аркадия Петровича похолодели руки.
Попугаи могли говорить.
Он это прекрасно знал.
Они повторяли слова, фразы, звуки телефонных звонков, ругань хозяев и даже мелодии.
Ничего необычного.
Но существовала одна маленькая проблема.
Аркадий Петрович никогда раньше не говорил возле этой птицы слово «конечно».
— Кто тебя этому научил? — спросил он.
Попугай молчал.
— Предыдущий хозяин?
Молчание.
— В магазине?
Птица вдруг посмотрела в сторону окна.
За стеклом была ночь.
Потом она произнесла:
— Они уже ищут меня.
Аркадий Петрович почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Кто?
Попугай не ответил.
— Кто тебя ищет?
Птица медленно повернулась к нему.
Теперь в её глазах не было ничего птичьего.
Там был страх.
Совершенно настоящий.
Осмысленный.
Человеческий страх.
Попугай приблизился к прутьям клетки и прошептал:
— Если услышишь стук в окно — не открывай.
Аркадий Петрович невольно посмотрел на окно.
Он жил на девятом этаже.
И именно в этот момент в стекло три раза постучали.
Тук.
Тук.
Тук.



Глава вторая
Повестка
Аркадий Петрович был человеком рациональным.
Во всяком случае, он сам так о себе думал.
Рациональный человек не должен паниковать из-за говорящей птицы. Рациональный человек обязан прежде всего найти естественное объяснение происходящему. Усталость. Переутомление. Недосып. Нервное напряжение. В крайнем случае — слуховая галлюцинация.
Поэтому, когда в окно постучали три раза, Аркадий Петрович не послушал попугая.
Тем более что через несколько секунд кто-то позвонил уже в дверь.
— Вот видишь, — сказал он, скорее себе, чем птице. — Всё объясняется.
Попугай ничего не ответил.
Аркадий вышел в прихожую и открыл дверь.
На площадке стоял почтальон.
Обыкновенный.
Невысокий мужчина лет сорока в синей куртке, с сумкой через плечо и усталым выражением лица.
— Аркадий Петрович Воронцов?
— Да.
— Заказное письмо. Распишитесь.
Аркадий расписался.
Почтальон протянул ему плотный белый конверт.
В левом верхнем углу стояла официальная печать.
Аркадий закрыл дверь и ещё несколько секунд смотрел на конверт.
Потом вскрыл.
Прочитал.
Снова прочитал.
Потом снял очки, протёр их и прочитал в третий раз.
Содержание от этого не изменилось.
Его вызывали в столичный отдел Федеральной службы безопасности.
Дата.
Время.
Номер кабинета.
Причина вызова сформулирована не была.
Аркадий медленно вернулся в комнату.
Попугай сидел на жердочке так, словно всё это время ждал именно этого.
— Очень хорошо, — сказал Аркадий.
Положил письмо на стол.
— Просто замечательно.
Он прошёлся по комнате.
— Почему ФСБ?
Попугай наклонил голову.
— Я учитель физики.
Молчание.
— Я никогда не состоял ни в каких организациях.
Попугай моргнул.
— За границей последний раз был двенадцать лет назад. В Турции. По путёвке.
Птица продолжала молчать.
Аркадий остановился возле окна.
— Может быть, ошибка?
Он подумал.
— Или кто-нибудь из учеников что-то натворил?
Ещё подумал.
— Нет. Глупость.
Он сел.
— Значит, надо спокойно разобраться.
Аркадий Петрович очень любил обсуждать сложные вопросы с умным человеком.
Проблема заключалась лишь в том, что жил он один.
Поэтому собеседником ему обычно служил он сам.
— Итак, Аркадий, — произнёс он вслух, — рассмотрим факты.
— Давай рассмотрим.
Аркадий замер.
Медленно повернулся к клетке.
Попугай смотрел на него.
— Нет.
— Что нет?
— Ты не существуешь.
— Неудобная позиция.
— Ты птица.
— Это наблюдательно.
Аркадий закрыл глаза.
— Я устал.
— Возможно.
— И у меня галлюцинации.
— Тогда разговаривай дальше сам с собой.
Аркадий открыл глаза.
— Я именно это и собирался делать.
— Я заметил.
— Замолчи.
— Хорошо.
Прошло секунд пять.
Аркадий снова посмотрел на письмо.
— Почему именно ФСБ?
— Потому что они тоже ищут ответ.
Аркадий медленно поднял голову.
— На какой вопрос?
Попугай не ответил сразу.
Вместо этого он спустился по прутьям клетки, подошёл к блюдцу, взял кусочек яблока и долго его разжёвывал.
Аркадий ждал.
— Ты хочешь что-то сказать?
— Хочу рассказать сказку.
— Сказку?
— Тебе так будет легче.
Аркадий усмехнулся.
— Хорошо. Рассказывай.
Попугай расправил крылья.
Ненадолго.
Словно вспоминал, что они вообще у него есть.
— Очень давно, — начал он, — когда ваши города ещё не существовали, а над землёй не поднимался дым заводов, к этой планете пришёл сигнал.
Аркадий хотел перебить, но передумал.
— Сигнал бедствия, — продолжал попугай. — Его приняли далеко отсюда. В системе звезды, которую вы называете Орлом.
— Орёл — это созвездие.
— Для вас.
— А для тебя?
Попугай посмотрел на него.
— Для меня это дом.
Аркадий почувствовал неприятный холод под рёбрами.
— Продолжай.
— Сигнал был слабым. Старым. Он шёл слишком долго. Когда его наконец приняли и отправили корабли, помощь уже опоздала.
— На сколько?
— На поколения.
Аркадий нахмурился.
— И что они увидели?
— Земля была захвачена.
— Кем?
Попугай произнёс слово спокойно:
— Аннунаками.
Аркадий рассмеялся.
Нервно.
— Конечно. Как же без них.
Птица не обиделась.
— Ты просил сказку.
— Продолжай сказку.
— Они пришли не как завоеватели в вашем понимании. Не с армиями. Не с пушками. Они пришли как инженеры.
Попугай сделал паузу.
— Они создавали жизнь.
— Богов будем добавлять?
— Нет. Богами их назвали позже.
В комнате стало очень тихо.
— Им требовались рабочие существа. Послушные. Выносливые. Способные размножаться без сложной технологии.
— И они создали людей?
— Не людей.
Попугай приблизился к краю клетки.
— Они создали Адама.
Аркадий усмехнулся.
— Одного?
— Адам — не имя.
Улыбка исчезла с лица Аркадия.
— Что тогда?
— Обозначение модели.
Птица произнесла это почти без выражения.
— Биомашины.
Аркадий некоторое время молчал.
— Биологические машины?
— Да.
— Из чего?
— Из земной жизни. Из собственных тканей. Из материала существ, которые жили здесь до них.
Аркадий нахмурился.
— Каких существ?
Попугай посмотрел ему прямо в глаза.
— Людей.
— Ты только что сказал, что людей ещё не было.
— Я сказал, что Адам не был человеком.
Аркадий почувствовал, как у него пересохло во рту.
— Тогда кто был человеком?
Попугай повернулся к окну.
— Те, кто жил на Земле до него.
— Коренные жители?
— Да.
— И что с ними стало?
Попугай молчал слишком долго.
— Их уничтожили, — наконец сказал он.
Аркадий не улыбался больше.
— Всех?
— Почти.
— Зачем?
— Потому что они не подчинились.
Попугай опустил голову.
— Часть убили сразу. Часть оставили для исследований. Лаборатории были построены под землёй и на объектах, которые ваши предки позже приняли за священные места.
— Для исследований чего?
— Генетического материала.
Аркадий машинально посмотрел на собственные руки.
— Ты хочешь сказать, что современный человек...
— Я ничего не хочу сказать.
Птица щёлкнула клювом.
— Я рассказываю сказку.
— В которой человечество — искусственно созданный вид?
— Нет.
— Но ты только что...
— Адам — искусственно созданный вид.
Попугай наклонил голову.
— А человек был до него.
Аркадий откинулся на спинку стула.
Ему внезапно стало трудно смеяться.
— И где же эти настоящие люди?
— Почти нигде.
— Почти?
Попугай посмотрел на белый конверт на столе.
— Некоторые линии сохранились.
Аркадий проследил его взгляд.
— При чём здесь моя повестка?
Птица долго молчала.
Потом сказала:
— Они нашли одну.
— Одну что?
— Линию.
Аркадий Петрович почувствовал, как внутри него что-то медленно сжимается.
— Где?
Попугай снова посмотрел ему в глаза.
— В тебе.
И впервые за весь вечер Аркадий Петрович не смог придумать рационального объяснения.

Глава третья
Договор о душе
Попугай не сводил с Аркадия Петровича глаз.
Учитель физики сидел неподвижно, держа в руках повестку из ФСБ, но уже почти забыв о ней.
— Значит, во мне сохранилась какая-то древняя человеческая линия? — спросил он.
— Я рассказываю сказку, — напомнил попугай.
— Очень удобная формулировка.
— Люди любят правду, пока она ничего от них не требует.
— А птицы?
— Птицы просто улетают.
Аркадий хмыкнул.
— Продолжай.
Попугай переступил с лапы на лапу.
— Когда крылатые увидели Землю, они поняли, что опоздали. Старый мир уже исчез. Города коренных жителей были уничтожены, лаборатории аннунаков работали, а адамы и евы размножились настолько, что вернуть всё назад было невозможно.
— Евы тоже были моделями?
— Женской версией той же биологической конструкции.
— Красиво вы людей называете.
— Не людей. Тел;.
Аркадий нахмурился.
— Опять начинаешь.
— Ты сам попросил продолжать.
— Продолжай.
Попугай расправил крылья, словно собирался взлететь, но остался на жердочке.
— Крылатые могли начать войну. Их корабли превосходили земные базы аннунаков. Но Нибиру ещё сохраняла связь со своими колониями.
— Нибиру, — повторил Аркадий. — Та самая таинственная планета?
— Для вас таинственная. Для них — родина.
— И где она?
— На длинной эллиптической орбите. Большую часть цикла далеко от внутренних планет. В определённые периоды она возвращается ближе к Солнечной системе.
— Так планеты не летают вокруг солнечной системы, — автоматически поправил Аркадий. — Они обращаются вокруг центра масс либо связаны с Солнцем гравитационно.
Попугай посмотрел на него почти с одобрением.
— Наконец-то учитель проснулся.
— Поэтому выражайся точнее.
— Хорошо. Нибиру движется по орбите, параметры которой ваши астрономы пока определили неправильно.
— Разумеется.
— Ты опять смеёшься.
— Мне помогает.
Попугай продолжил:
— Крылатые решили вынудить аннунаков уйти.
— Почему не уничтожить?
— Потому что уничтожение никогда не уничтожает причину войны.
Аркадий хотел возразить, но птица заговорила раньше:
— Кроме того, происходило нечто, чего аннунаки не ожидали.
— Что именно?
— Менялась сама Земля.
Аркадий тяжело вздохнул.
— Только не говори мне про ауру планеты.
— Хорошо. Назовём это полем.
— Уже хуже.
— Назови как хочешь. Люди стали производить всё больше состояний, которые ваши языки называют любовью, состраданием, терпением, стремлением к истине.
— Производить?
— Сознание не является пассивным наблюдателем материи.
Аркадий закатил глаза.
— Это уже не физика.
— Твоя физика.
Попугай приблизился к прутьям.
— У аннунаков сознание существовало на другом уровне взаимодействия. Они усиливались страхом, ненавистью, разделением, чувством постоянной опасности. Эти состояния были для них не просто психологией.
— Пища?
— Скорее среда.
Аркадий неожиданно перестал улыбаться.
— А любовь им вредила?
— Не любовь сама по себе. Несовместимость состояний.
Попугай медленно покачал головой.
— Чем больше адамы становились похожими на тех, чьи души носили внутри, тем труднее аннунакам было ими управлять.
— Стоп.
Аркадий поднял руку.
— Какие ещё души?
— Души древних людей.
— Ты сказал, древних людей уничтожили.
— Тела уничтожили.
Аркадий замолчал.
Попугай продолжал:
— Аннунаки обнаружили слишком поздно, что сознание коренных жителей Земли невозможно уничтожить вместе с телом. Тогда они нашли другой способ.
— Вставили души в своих биороботов?
— Именно.
Аркадий рассмеялся.
— Всё. Теперь точно хватит.
— Почему?
— Потому что это великолепная смесь мифологии, религии и дешёвой фантастики.
— А если религия — память, которую плохо пересказали?
— Тогда у человечества очень плохой редактор.
— В этом мы согласны.
Аркадий невольно улыбнулся.
— И дальше?
— Дальше появились они.
Голос птицы стал тише.
— Крылатые.
Их возглавлял Гаруда.
— Гаруда? — переспросил Аркадий. — Серьёзно?
— Так его имя сохранилось в человеческой памяти.
— То есть мифы о Гаруде...
— Не мифы. Отголосок.
Крылатые предложили переговоры.
Аннунаки согласились.
Потому что к тому времени обе стороны понимали: если начнётся война, Земля может не пережить победителей.
— Кто представлял аннунаков? — спросил Аркадий.
Попугай ответил:
— Энке и Энлиль.
— Двое?
— Один.
Аркадий прищурился.
— Определись.
— Две личности. Одно тело.
Птица заговорила медленно, будто подбирая понятные человеку слова:
— Их правитель уже давно не зависел от естественной плоти. Сознания Энке и Энлиля были записаны в специальном носителе.
— Чипе?
— Так тебе будет проще.
— И оба сознания находились в одном чипе?
— В единой структуре.
— Раздвоение личности космического масштаба.
— Они не считали себя отдельными существами.
— А тело?
— Искусственное.
— И если оно умирало?
— Чип извлекали и помещали в новое.
Аркадий посмотрел на попугая.
— Бессмертие?
— Замена оболочки.
— Это не одно и то же.
— Гаруда сказал им то же самое.
Переговоры продолжались долго.
Крылатые требовали освободить Землю полностью.
Аннунаки отказывались.
Они утверждали, что созданные ими адамы и евы являются их собственностью.
Гаруда утверждал, что существо, способное осознавать себя, не может быть собственностью.
Энке-Энлиль отвечал, что тело сконструировано ими и потому принадлежит создателю.
Тогда Гаруда спросил:
— А душа?
Аннунаки долго не отвечали.
Потому что души принадлежали не им.
Так появился договор.
Аркадий уже не перебивал.
— Какой?
Попугай посмотрел прямо на него.
— Души оставались свободными.
— А тела?
— Тела оставались под системой управления аннунаков.
— Каким образом?
— Инстинкты. Страх смерти. Жажда власти. Агрессия. Зависимость от удовольствия. Стремление подчиняться более сильному. Всё, что можно было встроить в биологию.
— То есть компромисс заключался в том, что человек свободен внутри, но тело постоянно тянет его в другую сторону?
— Именно.
Аркадий молчал.
Впервые за весь рассказ это показалось ему не смешным.
Слишком уж хорошо такая «сказка» объясняла некоторые родительские собрания.
Но он быстро отогнал эту мысль.
— Ладно, — сказал он. — Проверим тебя.
— Проверяй.
Аркадий взял лист бумаги.
— Ты сказал, что сигнал бедствия пришёл с Земли в вашу звёздную систему с большим опозданием.
— Да.
— Какое расстояние?
Попугай ответил немедленно:
— Две тысячи четыреста тридцать световых лет по вашему способу измерения.
Аркадий поднял брови.
— Удобное число.
— Оно тебе не нравится?
— Сейчас посмотрим.
Он написал:
d = 2430 световых лет.
— Электромагнитный сигнал распространяется в вакууме со скоростью света. Следовательно...
— Две тысячи четыреста тридцать земных лет, — сказал попугай.
Аркадий остановил ручку.
— Это ребёнок рассчитает.
— Дай сложнее.
Аркадий посмотрел на птицу.
— Хорошо.
Он написал:
1 световой год ; 9,4607 ; 10;; км.
— Переведи расстояние в километры.
Попугай ответил почти сразу:
— Приблизительно два целых двадцать девять сотых на десять в шестнадцатой степени километров.
Аркадий перестал писать.
Проверил сам.
Получилось почти то же самое.
Он медленно поднял голову.
— Случайность.
— Конечно.
— Теперь секунды.
— Около семи целых шестидесяти семи сотых на десять в десятой степени секунд.
Аркадий снова посчитал.
Результат совпал.
Учитель нахмурился.
— Хорошо. Предположим, ваши корабли после получения сигнала могли двигаться только со скоростью девяносто девять целых девять десятых процента скорости света. Сколько длился бы полёт по земным часам без учёта разгона?
Попугай даже не задумался.
— Примерно две тысячи четыреста тридцать два года.
Аркадий почувствовал неприятное покалывание в затылке.
— А на борту?
Попугай наклонил голову.
— Теперь ты проверяешь специальную теорию относительности.
Аркадий замер.
— Отвечай.
— Лоренц-фактор при ноль целых девятьсот девяносто девять скорости света — примерно двадцать два целых четыре десятых. Значит, собственное время экипажа составит примерно сто восемь с половиной лет.
Аркадий Петрович очень медленно положил ручку на стол.
Он преподавал эту тему одиннадцатиклассникам.
Большинство из них путали массу с весом.
— Откуда ты это знаешь?
Попугай почесал клюв о жердочку.
— Я же говорил.
— Что?
— Ты всё ещё думаешь, что я попугай.
Аркадий посмотрел на клетку.
Потом на повестку.
Потом снова на птицу.
— А кто ты?
Попугай впервые за весь разговор не ответил сразу.
Он поднял голову.
Расправил зелёные крылья.
И тихо произнёс:
— Когда-то вы называли нас ангелами.

Глава четвёртая
Библиотека Вселенной
Аркадий Петрович долго смотрел на попугая.
— Ангелами?
— Одно из ваших названий.
— А другие?
— Гаруды. Небесные птицы. Крылатые боги. Посланники. Духи воздуха. Иногда чудовища.
— Удобно, — сказал Аркадий. — Можно подобрать миф почти под любой случай.
— Люди всегда подбирают миф после того, как забывают событие.
Аркадий снял очки и потёр переносицу.
— Предположим. Только предположим. Ты хочешь сказать, что попугаи — это замаскированные представители той самой цивилизации из системы Орла?
— Не совсем.
— А что тогда?
Попугай посмотрел на стоявший на подоконнике кактус.
— Вы всё время думаете слишком узко.
— Это профессиональное заболевание физиков.
— Нет. Это профессиональное заболевание людей.
Аркадий хмыкнул.
— Просвети.
— Ты думаешь, что речь идёт только о попугаях.
— А разве нет?
— Нет.
Птица спрыгнула с жердочки ниже и приблизилась к прутьям.
— Речь идёт обо всех.
— О каких всех?
— О животных.
Аркадий молчал.
— И о растениях.
Аркадий ещё немного помолчал.
Потом медленно повернул голову к кактусу.
— Даже о нём?
— Особенно о нём.
— Прекрасно.
Он встал, подошёл к подоконнику и внимательно посмотрел на растение.
Кактус выглядел совершенно невиновным.
— Значит, этот товарищ тоже инопланетянин?
— Представитель.
— Чего?
— Своего царства.
Аркадий повернулся.
— Ты сейчас серьёзно утверждаешь, что у кактусов есть царство?
— Да.
— И царь?
— Есть.
— Кактусовый царь?
— Ты смеёшься из-за названия, которое сам придумал.
Аркадий вернулся к столу.
— Хорошо. Как это называется у вас?
Попугай издал короткий звук, похожий одновременно на свист ветра и треск электрической искры.
Аркадий моргнул.
— Повтори.
Попугай повторил.
— Нет, — сказал Аркадий. — Оставим «царство кактусов».
— Как хочешь.
— И где оно находится?
— Не здесь.
— Очень точный ответ.
— Точного ты пока не поймёшь.
— Попробуй.
Попугай задумался.
— Люди представляют Вселенную как пространство, в котором есть звёзды, планеты и пустота между ними.
— В грубом приближении.
— Это только один слой.
Аркадий прищурился.
— Слой чего?
— Реальности.
— Начинается.
— Ты хотел объяснение.
— Я хотел объяснение, а не мистику.
— Мистика — это физика, формулы которой ещё не записаны.
Аркадий хотел возразить, но решил запомнить фразу.
Попугай продолжил:
— Жизнь во Вселенной распределена не случайно. У каждого большого рода живых существ есть мир происхождения. Иногда это планета. Иногда система. Иногда целая группа миров.
— И там живут их... оригиналы?
— Скорее полные формы.
— А земные животные?
— Представители.
— Послы?
— Иногда.
— Наблюдатели?
— Иногда.
— Разведчики?
— Бывает и такое.
Аркадий нахмурился.
— А коровы?
Попугай посмотрел на него.
— Что коровы?
— Они тоже представители инопланетного государства?
— Да.
— И куры?
— Да.
— Комары?
— Да.
Аркадий резко поднял палец.
— Вот это уже перебор.
— Почему?
— Я ещё готов обсуждать разумных попугаев. Но если ты сейчас скажешь, что у комаров есть межзвёздная монархия...
— Есть.
Аркадий закрыл лицо ладонями.
Попугай спокойно ждал.
— И кто у них царь?
— Не советую знакомиться.
Аркадий убрал руки.
— Хоть в чём-то мы согласны.
Попугай продолжал:
— У каждого рода есть правитель. Иногда царь. Иногда королева. Иногда коллективное сознание, которое вы всё равно назвали бы царём, потому что вам так проще.
— То есть земная фауна — это что-то вроде дипломатического корпуса?
— Гораздо больше.
— Тогда что?
Попугай подошёл к блюдцу с яблоком, но есть не стал.
— Библиотека.
Аркадий замер.
— Что?
— Земля — одна из библиотек Вселенной.
— В каком смысле?
— В прямом.
Попугай оглядел комнату.
— Вы храните книги на полках. Каждая книга содержит информацию. Но Вселенная хранит некоторые знания иначе.
— В живых организмах?
— Да.
Аркадий снова посмотрел на кактус.
— Генетическая информация?
— И она тоже.
— Что ещё?
— Память формы. Принципы адаптации. Схемы поведения. Особые типы сознания. Способы взаимодействия с материей.
Аркадий заинтересовался против своей воли.
— Ты хочешь сказать, что разные виды — это носители разных информационных систем?
— Теперь ты начинаешь понимать.
— Например?
Попугай поднял крыло.
— Птицы хранят память о навигации между полями планеты.
— Магниторецепция.
— Ваше слово описывает механизм, но не источник.
— А кошки?
— Границы пространства.
Аркадий усмехнулся.
— Конечно.
— Ты замечал, как кошка иногда смотрит туда, где ничего нет?
— Все владельцы кошек это замечают.
— Там не всегда ничего нет.
Аркадий перестал улыбаться.
— Собаки?
— Память о связи сознаний.
— Лошади?
— Память движения между мирами.
— Дельфины?
Попугай замолчал на секунду.
— Старые хранители.
— Чего?
— Океанических архивов.
— Киты?
— Ещё старше.
Аркадий теперь уже не перебивал.
— А растения?
— Растения важнее многих животных.
— Почему?
— Потому что животное может уйти. Растение остаётся.
Попугай повернулся к окну.
— Оно фиксирует место.
— Как датчик?
— Как свидетель.
Аркадий посмотрел на деревья во дворе.
— Деревья что-то записывают?
— Всё.
— В годовых кольцах?
— Ты опять думаешь только о материи.
— Я физик.
— Это не оправдание.
Аркадий покачал головой.
Попугай продолжил:
— Леса — огромные архивы. Трава — сеть короткой памяти. Цветы — системы связи. Грибы...
Он остановился.
— Что грибы?
— Это отдельная история.
— Почему?
— Они не любят, когда о них рассказывают без разрешения.
Аркадий рассмеялся.
— Грибы запрещают давать интервью?
— Ты удивишься.
— Уже.
Попугай снова посмотрел на кактус.
— Даже растения в твоей квартире не просто декоративные организмы.
— Этот кактус принадлежит инопланетному государству?
— Его род — да.
— И он знает об этом?
— Не так, как знаешь ты.
— Тогда как?
— Его сознание связано с источником.
— С царём?
— С центральным сознанием царства.
Аркадий постучал пальцами по столу.
— Допустим. Если всё это правда, зачем отправлять представителей на Землю?
Попугай сразу ответил:
— Чтобы сохранить библиотеку.
— От кого?
— От всех.
— Очень обнадёживает.
— Земля много раз переживала периоды уничтожения.
— Вымирания.
— Не только естественные.
Аркадий насторожился.
— Аннунаки?
— Они тоже.
— И ваши крылатые защищали животных?
— Не животных.
— А кого?
— Книги.
Аркадий нахмурился.
— Ты называешь живых существ книгами?
— Нет.
Попугай посмотрел на него почти сурово.
— Я говорю, что каждое живое существо содержит историю мира, из которого пришёл его род.
— Значит, уничтожить вид...
— Всё равно что сжечь единственный экземпляр книги.
В комнате стало тихо.
Аркадий посмотрел в окно.
Во дворе женщина выгуливала маленькую собаку. Возле мусорных баков копались голуби. На голых ветках дерева сидела ворона.
Ещё вчера это был просто двор.
Теперь, если верить попугаю, перед ним находилось небольшое собрание межзвёздных государств.
— Голуби тоже? — спросил Аркадий.
— Конечно.
— Их слишком много.
— У людей тоже.
— И вороны?
Попугай повернул голову к окну.
— Вороны очень серьёзный народ.
— Народ?
— Именно.
— У них тоже есть царь?
— Есть королева.
Аркадий улыбнулся.
— Где?
— Ты называешь её мир созвездием Лебедя.
— А вороны из Лебедя?
— Вселенная любит шутки больше, чем ваши учёные.
Аркадий снова посмотрел на птицу.
— А ты?
— Что я?
— Ты связан со своим царём?
Попугай замолчал.
Впервые вопрос словно застал его врасплох.
— Да.
— С Гарудой?
— Гаруда не царь попугаев.
— Но ты говорил, что он предводитель крылатых.
— Крылатых гуманоидов.
— Значит, существует ещё и царь попугаев?
Птица опустила голову.
— Существует.
— Где он?
Молчание.
— В системе Орла?
Попугай не ответил.
— Ты его знаешь?
Птица медленно подняла глаза.
— Очень хорошо.
Аркадий почувствовал, что сейчас услышит очередную нелепость.
— Кто он?
Попугай приблизился к прутьям клетки.
— Это я.
Аркадий смотрел на него секунд десять.
Потом ещё пять.
Затем рассмеялся.
Сначала тихо.
Потом громче.
— Ты?
— Да.
— Король попугаев?
— Да.
— Межзвёздный?
— Если тебе нравится это слово.
Аркадий уже вытирал выступившие от смеха слёзы.
— И великий король попугаев сидит в клетке у школьного учителя физики?
— Временно.
— Ест яблоки?
— Я люблю яблоки.
— И был куплен в зоомагазине?
— Это наиболее унизительная часть истории.
Аркадий снова рассмеялся.
Но попугай не смеялся.
Он смотрел на человека совершенно серьёзно.
Аркадий постепенно затих.
— Подожди.
Он посмотрел на клетку.
На замок.
На птицу.
— Если ты действительно такой могущественный король, почему ты просто не откроешь клетку?
Попугай подошёл к дверце.
Поднял лапу.
Коснулся замка.
Щёлк.
Дверца открылась.
Аркадий перестал улыбаться.
Попугай вышел наружу, спокойно прошёл по столу и остановился возле белого конверта с повесткой.
— Потому что, Аркадий Петрович, — сказал он, — до сегодняшнего вечера мне было выгодно, чтобы ты считал меня обычной птицей.
Он постучал клювом по эмблеме на конверте.
— А теперь это уже не имеет значения.
— Почему?
Попугай посмотрел на часы.
— Потому что люди из ФСБ знают о библиотеке.
Аркадий побледнел.
— И что?
— Завтра они спросят тебя, где находится её главный каталог.
— А я откуда знаю?
Попугай медленно поднял голову.
— Пока не знаешь.
Он сделал паузу.
— Но каталог находится внутри тебя.
Глава пятая
Кабинет без окон
Утром Аркадий Петрович почти убедил себя, что ночью всё ему приснилось.
Почти.
Потом попугай сказал:
— Галстук криво завязан.
И надежда исчезла.
— Ты со мной не поедешь.
— Поеду.
— Меня вызывают в ФСБ.
— Именно поэтому.
— Туда не приходят с попугаями.
— Сегодня придёшь.
Аркадий посмотрел на птицу.
— А если тебя отберут?
Попугай спокойно ответил:
— Попробуют.
Это слово Аркадию не понравилось.
Ещё меньше ему понравилось то, что произошло через два часа.
Здание выглядело совершенно обыкновенно.
Серые стены.
Металлоискатель.
Рамка.
Охрана.
Коридоры, в которых человек начинал чувствовать себя виновным ещё до того, как понимал, в чём именно.
Попугая посадили в переноску.
На входе охранник долго смотрел на клетку.
— С животными нельзя.
— Он свидетель, — сказал Аркадий.
Охранник поднял глаза.
— Кто?
— Я пошутил.
Попугай внутри клетки тихо произнёс:
— Неудачно.
Охранник побледнел.
Аркадий быстро кашлянул.
— Он разговаривает.
— Вижу.
Их пропустили.
На четвёртом этаже Аркадия встретил мужчина лет сорока пяти в строгом костюме.
Представился:
— Полковник Вадим Сергеевич Климов.
Рукопожатие было коротким.
Взгляд — тяжёлым.
Кабинет оказался без окон.
Аркадий сразу это заметил.
Физики вообще замечают странные вещи.
На столе стояли две чашки кофе, лежала папка и какой-то прибор с зелёным индикатором.
— Садитесь.
Аркадий сел.
Попугая поставил рядом.
Климов открыл папку.
— Аркадий Петрович, мы не будем отнимать у вас много времени.
— Прекрасно.
— Нам необходимо забрать птицу.
Аркадий помолчал.
— Зачем?
— Ветеринарная экспертиза.
— Какая?
— Есть подозрение на редкое заболевание.
Аркадий медленно повернулся к попугаю.
Тот сидел совершенно спокойно.
— Заболевание?
— Да.
— Как называется?
Полковник сделал паузу.
— Информация закрытая.
— Болезнь закрытая?
— Исследование закрытое.
— Симптомы?
— Нарушения поведения.
— Какие именно?
— Нестандартная вокализация.
Аркадий едва не улыбнулся.
— Он говорит.
— Вот именно.
— Многие попугаи говорят.
— Не так.
В кабинете стало тихо.
Аркадий почувствовал, как внутри всё сжалось.
— Значит, вы уже знаете.
Климов поднял на него глаза.
— Что именно?
— Как он говорит.
Полковник не ответил.
Попугай вдруг произнёс:
— Он врёт.
Климов резко посмотрел на клетку.
— Аркадий Петрович, птицу придётся оставить здесь.
— Нет.
— Это не просьба.
Попугай повернул голову.
— У него любовница в Одинцове.
Климов замер.
Аркадий тоже.
— Что? — спросил полковник.
— Ничего, — быстро сказал Аркадий.
Попугай продолжил:
— Квартира записана на её мать.
Климов побледнел.
— Уберите птицу.
— Куда?
— Из кабинета.
— Я же говорил, что нельзя было сюда ехать, — пробормотал Аркадий.
Попугай теперь смотрел не на Климова.
На стену.
Точнее — куда-то сквозь неё.
— За стеной трое.
— Хватит, — сказал Климов.
— Один думает о деньгах.
— Хватит.
— Второй боится, что найдут его счета.
Климов поднялся.
— Я сказал, хватит!
Попугай медленно повернулся к двери.
— А третий больше всего боится правды о себе.
В этот момент дверь открылась.
Вошёл высокий человек с очень короткой стрижкой.
Лет пятьдесят.
Ни звания, ни должности он не назвал.
Просто сказал:
— Оставьте нас.
Климов вышел.
Незнакомец сел напротив Аркадия.
— Птицу вы оставите здесь.
Аркадий посмотрел на попугая.
Тот смотрел на мужчину.
И вдруг Аркадий услышал совсем другой голос.
Не вслух.
Будто мысль возникла прямо у него в голове:
«Он боится разоблачения больше смерти».
Аркадий вздрогнул.
Посмотрел на птицу.
Попугай слегка моргнул.
И новая мысль:
«Скажи ему, что знаешь о его тайной жизни. И что карьера построена не только на заслугах».
Аркадий вспотел.
Он никогда никого не шантажировал.
Даже ученикам говорил:
— Или учитесь, или получите двойку.
И всегда сначала давал шанс.
Мужчина напротив потерял терпение.
— Итак?
Аркадий кашлянул.
— Итак...
Попугай смотрел на него.
Аркадий собрался с духом.
— Вы хотите забрать мою птицу.
— Да.
— А я не хочу её отдавать.
— Это не имеет значения.
Аркадий наклонился вперёд.
— Тогда, возможно, имеет значение другое.
Человек слегка прищурился.
— Что именно?
Аркадий сказал:
— Например, то, что у вас есть вещи, которые вы тщательно скрываете от коллег.
Мужчина не изменился в лице.
Но попугай мысленно произнёс:
«Попал».
— Продолжайте, — сказал сотрудник.
Аркадий уже сам не понимал, откуда берёт смелость.
— Вы очень боитесь, что станет известно о вашей личной жизни.
Лицо человека стало каменным.
— Осторожнее, Аркадий Петрович.
— И ещё вы боитесь, что кто-нибудь задаст слишком много вопросов о том, как именно вы так быстро продвигались по службе.
Молчание.
Аркадий почувствовал, что перешёл черту.
Но возвращаться было поздно.
— Поэтому давайте договоримся.
— Вы мне угрожаете?
— Нет.
Аркадий подумал.
— Хотя, кажется, да.
Попугай тихо сказал:
— Молодец.
Сотрудник ФСБ посмотрел на птицу так, как смотрят на бомбу, которой забыли объяснить, что она не должна разговаривать.
— Откуда вы всё это знаете?
Аркадий посмотрел на попугая.
— Хороший вопрос.
— Кто вас снабжает информацией?
— Никто.
— Тогда откуда?
Аркадий развёл руками.
— Наверное, секретная болезнь.
Впервые за всё время сотрудник потерял самообладание.
Совсем чуть-чуть.
Но Аркадий заметил.
Попугай тоже.
Через двадцать минут повестка перестала существовать.
Официально Аркадия вызвали по ошибке.
Официально птица никого не интересовала.
Официально никакого разговора не было.
На выходе Климов вернул ему документы.
— Вы свободны.
Аркадий взял паспорт.
— Насовсем?
Полковник посмотрел на попугая.
— Пока.
Это «пока» прозвучало хуже любой угрозы.
На улице Аркадий вдохнул холодный воздух.
Они прошли метров сто молча.
Потом он остановился.
— Ты читал их мысли?
— Да.
— Всех?
— Почти.
— И мои?
Попугай задумался.
— Иногда.
Аркадий медленно повернулся к нему.
— Иногда?!
— Не кричи.
— Ты читаешь мои мысли?!
— Только когда они громкие.
Аркадий закрыл лицо руками.
— Господи.
— Он здесь ни при чём.
Аркадий убрал руки.
— Почему они тебя искали?
Попугай замолчал.
— И не говори про болезнь.
— Они знают о библиотеке.
— Это ты уже говорил.
— Но не знают, как её читать.
Аркадий нахмурился.
— А я знаю?
— Пока нет.
— Тогда зачем я им?
Попугай посмотрел на него странно.
— Потому что каталог внутри тебя начал открываться.
Аркадий почувствовал знакомый холодок.
— Что это значит?
— Ты уже слышал мои мысли.
Аркадий остановился.
— Я думал, это ты мне передал.
— Нет.
Птица посмотрела ему прямо в глаза.
— Это ты впервые смог меня услышать.
Аркадий ничего не ответил.
Попугай продолжил:
— Каталог — не книга.
— А что?
— Память.
— Чья?
— Твоя.
— Я прекрасно помню свою жизнь.
— Не эту.
Аркадий побледнел.
Попугай тихо добавил:
— Ту, которую ты прожил до того, как родился человеком.
И где-то далеко, за стенами серого здания, один из сотрудников ФСБ уже набирал номер телефона.
— Объект вышел, — сказал он.
— Птица с ним.
Пауза.
— Нет. Изымать не стали.
Ещё пауза.
— Да.
Он посмотрел на экран, где двигались две точки.
Человек.
И попугай.
— Переходим ко второму этапу.

Глава шестая
Библиотекари Миргарда
Домой Аркадий вернулся уже другим человеком.
Не потому, что поверил попугаю.
Как раз наоборот.
Он изо всех сил старался не верить.
Но сомнение, однажды проникнув в рациональный ум, действует хуже суеверия: оно требует проверки.
Аркадий снял пальто, поставил переноску на стол и открыл дверцу.
Попугай выбрался наружу.
— Я хочу вернуться к библиотеке, — сказал Аркадий.
— Хорошо.
— Ты говорил, что исчезновение вида похоже на уничтожение единственной книги.
— Я упрощал.
— Значит, это неправда?
— Не совсем.
Аркадий сел напротив.
— Тогда объясни нормально.
Попугай прошёлся по столу.
— На Земле виды появляются и исчезают постоянно.
— Это я знаю.
— Одни исчезают естественно. Другие рождаются из прежних форм. Третьи приходят сюда как новые ветви старых внеземных царств.
— Приходят?
— Не обязательно на кораблях.
— А как?
— Через изменение самой жизни.
Аркадий нахмурился.
— Эволюцию?
— Иногда эволюцию.
— Иногда?
— Иногда направленную коррекцию.
— Кем?
Попугай посмотрел на него.
— Вот мы и подошли к главному вопросу.
Аркадий сложил руки на груди.
— Кто библиотекарь?
Птица молчала.
— Бог? — спросил Аркадий с лёгкой усмешкой. — Тот самый Бог Авраама, Исаака и Яакова?
Попугай покачал головой.
— Так сказал бы примитивный адам.
— Примитивный?
— Тот, кому легче представить одного старика над облаками, чем устройство Вселенной.
— Тогда аннунаки?
— Нет.
— Но они вмешивались в жизнь Земли.
— Захватчик, вошедший в библиотеку, ещё не становится библиотекарем.
Аркадий задумался.
— Значит, не они.
— Нет.
— Тогда кто?
Попугай посмотрел ему прямо в глаза.
— Люди.
Аркадий усмехнулся.
— Какие люди? Мы?
— Не вы.
И снова это короткое слово прозвучало неприятнее длинной лекции.
— Древние, — сказал Аркадий.
— Да.
Попугай подошёл ближе.
— Те, кто жил здесь до Адама.
— Коренные жители Земли.
— Миргард-Земли.
Аркадий поднял брови.
— Миргард?
— Одно из старых названий.
— И что оно означает?
— Сердце миров.
Аркадий хотел усмехнуться, но не стал.
— Ты хочешь сказать, Земля не просто одна из библиотек?
— Нет.
— А что?
— Центральный узел.
Попугай расправил крылья.
— Здесь собраны формы жизни из множества миров. Не копии в вашем понимании. Отражения. Ветви. Живые фрагменты огромной системы.
— Но зачем?
— Чтобы Вселенная могла сохранять себя.
Аркадий нахмурился.
— От чего?
— От катастроф.
— Каких?
— Любых. Гибели звёзд. Войн. Изменения пространства. Исчезновения планет. Ошибок самих цивилизаций.
— То есть Земля — резервная копия?
Попугай замер.
— Грубое сравнение.
— Но верное?
— Очень грубо — да.
Аркадий встал и подошёл к книжному шкафу.
Провёл пальцем по корешкам.
— Тогда виды могут исчезать, потому что информация уже сохранена где-то ещё?
— Иногда.
— А новые появляться потому, что библиотека обновляется?
— Да.
— Кто решает, что добавить?
Попугай снова посмотрел на него.
— Раньше решали древние люди.
— Как?
— Они не ходили по лесу со списком.
— Я догадался.
— Их тела сами были каталогом.
Аркадий медленно повернулся.
— Что?
— Ты думал, каталог — это метафора?
— Я надеялся.
Попугай подошёл к краю стола.
— Тела древних людей содержали генетическую связь со всей библиотекой.
— Со всеми видами?
— Со всеми основными линиями.
Аркадий рассмеялся недоверчиво.
— Это невозможно.
— Почему?
— Потому что геном человека не может содержать геномы всех растений, животных, грибов и микроорганизмов.
— Твой геном — не может.
— А их?
— Их тело было устроено иначе.
— Каким образом?
— ДНК была только одним уровнем.
Аркадий замолчал.
— А остальные?
— Полевая память. Структурная память. Связь с царствами происхождения. То, чему ваша наука ещё не дала названия.
— Удобно.
— Очень.
Аркадий снова сел.
— Значит, древний человек носил внутри себя всю библиотеку?
— Не буквально все записи.
— Тогда что?
— Ключи.
— К чему?
— Ко всему живому на Миргарде.
Аркадий смотрел на птицу уже без улыбки.
— Поэтому ты сказал, что каталог внутри меня?
— Да.
— Потому что во мне сохранилась часть их линии?
— Да.
— Насколько большая?
Попугай не ответил.
— Насколько?
— Достаточная, чтобы тебя искали.
Это прозвучало совсем не успокаивающе.
Аркадий помолчал.
— Что сделали аннунаки, когда захватили Землю?
Попугай отвёл взгляд.
— Уничтожили библиотекарей.
— Всех?
— Почти.
— Почему?
— Потому что пока существовали древние люди, Земля им не принадлежала.
— Они могли управлять животными?
— Не командовать.
— Тогда что?
— Слышать их.
Аркадий вспомнил голос попугая в своей голове.
Ему стало не по себе.
— И растения?
— Да.
— И леса?
— Да.
— Океаны?
— Да.
— Всю систему?
— Да.
Попугай тихо добавил:
— Миргард отвечал им.
Аркадий посмотрел в окно.
Во дворе качались ветви.
— А потом?
— Потом их тела уничтожили.
— Ты говорил, что часть забрали в лаборатории.
— Да.
— Для генетического материала.
— Да.
— И что сделали с этим материалом?
Попугай долго молчал.
Наконец сказал:
— Разобрали.
— Как?
— Выделяли отдельные функции.
— Какие?
— Выносливость. Агрессию. Размножение. Обучение. Подчинение. Страх. Способность к труду.
Аркадий сжал пальцы.
— И из этого сделали Адама?
— Из этого и многого другого.
— А древнего человека?
— Разделили на части.
— В каком смысле?
— Всё то, что раньше было единым существом, разнесли по разным линиям.
— То есть...
Аркадий замолчал.
Попугай закончил за него:
— Сыновья Адама получили тела, в которых сохранились обломки прежнего человека.
— Обломки?
— Да.
— И поэтому мы такие противоречивые?
— Отчасти.
Аркадий усмехнулся.
— Очень лестная теория.
— Она не обязана тебе нравиться.
— А души?
— Души остались прежними.
— Значит, внутри примитивного тела...
— Может жить сознание библиотекаря.
Аркадий посмотрел на свои руки.
На пальцы.
На кожу.
На старые школьные чернила возле ногтя.
— И оно ничего не помнит.
— Обычно ничего.
— Почему?
— Тело блокирует доступ.
— Аннунаки сделали это специально?
— Да.
— Чтобы библиотекарь забыл, что он библиотекарь.
— Именно.
Аркадий поднял глаза.
— Тогда что происходит сейчас?
Попугай не ответил сразу.
Где-то за стеной сосед включил телевизор.
С улицы донёсся автомобильный сигнал.
Всё было обыкновенно.
И от этого ещё страшнее.
— Сейчас, — сказал попугай, — некоторые блокировки начинают разрушаться.
— Почему?
— Потому что Миргард меняется.
— Опять вибрации любви?
Попугай посмотрел на него с укором.
— Ты смеёшься, когда боишься.
Аркадий замолчал.
— Хорошо. Почему они разрушаются?
— Потому что библиотека больше не принимает нынешних хозяев.
— Аннунаков?
— Их систему.
— А сами аннунаки всё ещё здесь?
— Некоторые.
— Где?
Попугай посмотрел на потолок.
Потом на пол.
Потом на Аркадия.
— Везде, где им позволяют.
Аркадий вздохнул.
— Очень конкретно.
— Тебе пока хватит.
— Нет. Мне не хватит.
Он резко встал.
— Меня сегодня вызывали в ФСБ. Там пытались забрать тебя. Потом ты сказал, что я какой-то древний библиотекарь. Теперь выясняется, что моё тело — переработанный биологический конструкт, в котором лежат обломки неизвестно чего. Так что хватит загадок.
Попугай молчал.
— Скажи прямо: чего они хотят от меня?
Птица медленно подошла к нему.
— Открыть каталог.
— Зачем?
— Потому что тот, кто получит доступ к каталогу, сможет не только читать библиотеку.
— А что ещё?
— Редактировать её.
Аркадий почувствовал холод.
— Что значит «редактировать»?
— Убирать виды.
— Добавлять?
— Да.
— Менять?
— Да.
— Создавать новые?
— Если достаточно знаний.
Аркадий долго смотрел на попугая.
— То есть тот, кто получит этот доступ...
— Сможет переписывать жизнь Миргарда.
В комнате повисла тишина.
Аркадий медленно сел.
— А если каталог откроется во мне?
Попугай ответил:
— Тогда ты перестанешь быть просто учителем физики.
— А кем стану?
Птица не сразу ответила.
— Тем, кем ты был до того, как человечество забыло собственное имя.
Аркадий хотел спросить ещё.
Но в этот момент кактус на подоконнике зацвёл.
В ноябре.
За одну секунду.
Сначала появился бутон.
Потом он раскрылся.
Большой белый цветок повернулся к Аркадию.
И в голове учителя прозвучал чужой, медленный голос:
— Библиотекарь найден.
Аркадий побледнел.
Попугай посмотрел на кактус.
Потом на него.
— Поздравляю, — сказал он.
— С чем?
— Тебя начали узнавать.
Глава седьмая
Урок кактуса
Аркадий Петрович сидел напротив подоконника и смотрел на цветущий кактус.
Кактус смотрел на него.
Во всяком случае, именно так теперь казалось Аркадию.
— Библиотекарь найден, — повторил голос у него в голове.
Аркадий медленно повернулся к попугаю.
— Это он сказал?
— Да.
— Кактус?
— Да.
— Растение?
— Ты опять начинаешь.
— Я просто уточняю степень собственного безумия.
Попугай вздохнул.
— Слушай.
Аркадий снова посмотрел на кактус.
Белый цветок едва заметно дрожал, хотя окна были закрыты.
— Ты меня слышишь? — спросил Аркадий.
Ответ пришёл не словами.
Сначала возникло ощущение.
Он увидел чёрное пространство.
Потом тонкую белую линию.
Линия разделилась на две.
Две линии стали четырьмя.
Четыре превратились в сложный геометрический узор, который рос, повторяя самого себя.
Аркадий моргнул.
Комната исчезла.
Перед ним возникали спирали, окружности, ветвящиеся структуры, снежинки, листья, кристаллы, галактики.
Всё это было разным.
И всё — одним.
— Что это? — прошептал он.
Голос кактуса ответил:
— Мысль.
— Это геометрия.
— Геометрия — видимая мысль.
Аркадий почувствовал, как волосы на руках поднялись дыбом.
— Не понимаю.
— Поэтому ты здесь.
Попугай тихо усмехнулся.
— Я же говорил, что растения важнее, чем ты думаешь.
— Замолчи, — сказал Аркадий. — У меня урок.
Кактус продолжил:
— Люди считают, что логика возникла в человеческом мозге.
— А разве нет?
— Нет.
— Тогда где?
— В мире растений.
Аркадий нахмурился.
— Растения не занимаются логикой.
— Потому что вы называете логикой только то, что можете выразить словами.
Видение изменилось.
Аркадий увидел семя.
Оно лежало в земле.
Потом раскололось.
Корень пошёл вниз.
Росток — вверх.
— Почему корень вниз? — спросил голос.
— Гравитропизм.
— Это название.
— Механизм.
— А почему механизм именно такой?
Аркадий молчал.
Перед ним выросло дерево.
Каждая ветвь расходилась на меньшие.
Каждый лист занимал своё место.
Ни один не появлялся случайно.
— Растение вычисляет пространство, — сказал кактус.
— Не вычисляет. Реагирует.
— Реакция без выбора невозможна.
— Возможна. Химия.
— Химия без закона невозможна.
Аркадий замолчал.
— И кто устанавливает закон? — спросил он.
Белый цветок дрогнул.
— Мы.
Аркадий посмотрел на попугая.
— Что значит «мы»?
Кактус ответил:
— Растительные царства.
— Ты хочешь сказать, что растения создают физические законы?
— Да.
Аркадий резко встал.
— Нет.
Попугай отступил по столу на шаг.
— Началось.
— Нет, это уже слишком. Можно рассказывать про инопланетян, про древних людей, даже про библиотеку видов. Но законы физики не создаются цветами в горшках!
— Не цветами, — сказал кактус.
Аркадий замер.
— А кем?
— Сознанием, которое проявляется через растения.
— Это не объяснение.
— Тогда представь закон не как приказ, а как узор.
Аркадий молчал.
— Какой узор?
Перед ним снова появилась геометрия.
На этот раз она была невероятно сложной.
Миллиарды линий пересекались, но ни одна не мешала другой.
Каждая частица двигалась по своей траектории.
Каждая звезда следовала кривизне пространства.
Каждый атом подчинялся отношениям, которые человек называл константами, силами и законами.
— Вселенная не подчиняется формулам, — сказал кактус. — Формулы лишь описывают устойчивые узоры Бытия.
— А растения создают эти узоры?
— Да.
— Каким образом?
— Менталом.
Аркадий усмехнулся.
— Менталом?
— Энергией мысли.
— У растений?
— У растений она чище, чем у вас.
Попугай вставил:
— Они не спорят сами с собой по шестнадцать часов в сутки.
Аркадий проигнорировал его.
— Почему растения?
Кактус ответил:
— Потому что животное движется внутри формы. Растение создаёт форму.
Перед Аркадием возник лист папоротника.
Он увидел повторяющиеся структуры.
Потом соцветие подсолнуха.
Спирали.
Потом шишку.
Потом ветви дерева.
Потом сосуды человеческого тела.
Потом речную систему.
Потом молнию.
— Один принцип, — сказал голос.
— Фракталы, — прошептал Аркадий.
— Ваше слово.
— Самоподобие.
— Ваше наблюдение.
— Но почему оно везде?
Ответ пришёл сразу:
— Потому что Бытие мыслит узорами.
Аркадий сел.
Он больше не спорил.
— И растения... короли ментала?
— Да.
— А животные?
— Другие царства несут другие силы.
— Какие?
— Позже.
Цветок кактуса раскрылся ещё шире.
И внезапно Аркадий увидел сам кактус иначе.
Горшок исчез.
Подоконник исчез.
Маленькое колючее растение начало увеличиваться.
Нет.
Не увеличиваться.
Менялось восприятие.
Кактус оказался не растением.
Он был сферой.
Огромной.
Настолько огромной, что Аркадий не мог понять её размера.
Внутри неё мерцали звёзды.
Галактики.
Туманности.
Целые миры.
— Что я вижу? — прошептал он.
— Меня.
— Это невозможно.
— В твоём пространстве я кактус.
— А там?
— Вселенная.
Аркадий перестал дышать.
Сфера вращалась перед ним.
Внутри неё рождались звёзды.
Гасли солнца.
Возникали планеты.
Миллиарды существ проживали свои жизни, не подозревая, что вся их космология для кого-то была одним растением на подоконнике.
— Ты... целая Вселенная?
— В другом слое пространства.
— Тогда твои иголки?
— Границы миров.
— Цветок?
Кактус немного помолчал.
— Врата.
Аркадий отодвинулся.
— Врата куда?
— Ещё не время.
Картина стала расширяться.
Аркадий увидел миллиарды таких сфер.
Одни казались розами.
Другие — деревьями.
Третьи — травами.
Но одновременно каждая была Вселенной.
— Все растения такие? — спросил он.
— Каждое связано со своим небесным телом.
— Значит, миллиарды растений...
— Миллиарды вселенных.
Они начали собираться вместе.
Как клетки огромного организма.
Как звёзды в галактике.
Как атомы в теле.
Аркадий увидел нечто настолько громадное, что разум отказался воспринимать масштаб.
Очертания напоминали живое существо.
Небесное Тело.
В нём текли потоки света.
Свет двигался, словно кровь.
Созвездия были похожи на нервные узлы.
Галактики — на клетки.
— Что это? — спросил Аркадий.
— Одно Небесное Тело.
— Одно?
— Да.
— А их много?
Изображение снова отдалилось.
Аркадий увидел миллиарды Небесных Тел.
Они тоже составляли нечто большее.
Но теперь уже не организм.
Сад.
Бесконечный сад.
Светящиеся деревья поднимались из пространств, которым не существовало названия.
На ветвях висели миры.
Вместо плодов сияли вселенные.
Корни уходили туда, где время ещё не возникло.
— Сад Мироздания, — сказал кактус.
Аркадий плакал.
Сам того не замечая.
Не от страха.
Не от восторга.
Просто человеческий мозг не знал, что ещё делать с увиденным.
— Значит, наша Вселенная...
— Маленькая часть.
— Чего?
— Сада.
— А Земля?
— Миргард.
— Сердце?
— Одно из мест, где Сад помнит самого себя.
Видение исчезло.
Комната вернулась мгновенно.
Стол.
Стул.
Клетка.
Чашка с давно остывшим чаем.
Попугай.
Кактус.
Обычный маленький кактус в дешёвом керамическом горшке.
Аркадий вытер лицо ладонью.
— Если рассказать это моим коллегам...
— Тебя отправят отдыхать, — сказал попугай.
— Если ученикам...
— Родители напишут жалобу.
Аркадий посмотрел на кактус.
— Ты правда создаёшь физические законы?
Цветок слегка повернулся.
— Не я один.
— Тогда кто?
— Сад.
— А если растения исчезнут?
На этот раз кактус ответил не сразу.
— Тогда исчезнет форма.
Аркадий почувствовал холод.
— Что значит исчезнет форма?
— Законы станут нестабильными.
— Какие именно?
— Те, которые вы считаете вечными.
Аркадий побледнел.
— Скорость света?
— Узор.
— Гравитация?
— Узор.
— Электромагнетизм?
— Узор.
— Пространство?
— Узор.
— Время?
Кактус замолчал.
Очень надолго.
Потом ответил:
— Самый красивый из узоров.
Аркадий посмотрел на попугая.
— Ты всё это знал?
— Конечно.
— И молчал?
— Ты вчера спорил со мной о говорящих птицах. Куда мне было спешить?
Аркадий снова посмотрел на кактус.
— Почему он решил рассказать мне это сейчас?
Попугай стал неожиданно серьёзным.
— Потому что каталог открывает первый раздел.
— Какой?
Белый цветок кактуса медленно закрылся.
В голове Аркадия прозвучала последняя мысль:
— Ментал.
Попугай добавил:
— А когда откроются остальные, ты поймёшь, почему аннунаки так боялись древних людей.
Аркадий медленно поднял глаза.
— Сколько разделов?
Попугай ответил:
— Столько же, сколько существует царств Бытия.
— И сколько их?
Птица посмотрела куда-то далеко за стену дома.
— Намного больше, чем звёзд, которые ты видишь ночью.

Глава восьмая
Гаруда
После урока кактуса Аркадий Петрович долго не мог уснуть.
Он лежал в темноте и смотрел в потолок, время от времени поворачивая голову к окну.
На подоконнике стоял кактус.
Самый обычный.
Колючий.
Невозмутимый.
Аркадий теперь ненавидел слово «обычный».
Оно перестало что-либо означать.
Попугай сидел на спинке кресла и дремал, спрятав клюв в перья.
— Эй, — сказал Аркадий.
Птица не шевельнулась.
— Ваше величество.
Один глаз открылся.
— Что?
— Ты говорил, что Гаруда может объяснить мне про библиотекарей.
— Говорил.
— Тогда объясняй.
— Я — не Гаруда.
— Свяжись с ним.
Попугай закрыл глаз.
— Не сейчас.
— Почему?
— Потому что ты не готов.
Аркадий сел на кровати.
— За последние два дня я узнал, что попугаи — инопланетные монархи, кактусы — вселенные, ФСБ охотится за живой библиотекой, а внутри меня сидит древний каталог. Что ещё должно произойти, чтобы я стал готов?
Попугай снова открыл глаз.
— Например, чтобы ты перестал думать, что готовность определяется количеством странностей.
— А чем?
— Способностью не сойти с ума после следующей.
Аркадий хотел ответить, но в комнате внезапно погас свет.
Не только лампа.
Исчезли огни за окном.
Пропал шум улицы.
Даже часы на тумбочке остановились.
— Это что ещё?
Попугай поднялся.
— Он пришёл.
Воздух перед шкафом дрогнул.
Сначала возникла тонкая золотая линия.
Потом она разошлась в стороны.
Пространство раскрылось, словно ткань, которую разрезали невидимым ножом.
Из сияния вышел человек.
Нет.
Не человек.
Высокое существо с человеческим телом и огромными крыльями.
Кожа была тёмно-золотистой.
Глаза — почти чёрными.
На плечах лежали перья, напоминавшие одновременно броню и живую ткань.
Крылья заполняли половину комнаты, но ничего не задевали, словно существовали в другом слое пространства.
Аркадий медленно встал.
— Гаруда?
Существо посмотрело на него.
— Так ты меня называешь.
Голос был спокойным.
Но от него дрожали стёкла.
Аркадий сглотнул.
— Значит, всё это правда?
Гаруда ответил:
— Правда не становится правдой оттого, что ты её увидел.
— Очень утешительно.
Попугай тихо сказал:
— Не груби.
— Я не грублю. Я нервничаю.
Гаруда подошёл ближе.
— Ты хотел знать, почему древние люди были библиотекарями.
— Да.
— Потому что они были не хранителями книг.
Он остановился.
— Они были властителями миров.
Аркадий нахмурился.
— Властителями?
— Вы теперь понимаете власть как способность заставлять.
— А они?
— Как способность соединять.
Гаруда поднял руку.
Комната исчезла.
Аркадий оказался среди звёзд.
Но теперь он не испугался.
Наверное, человеческая психика действительно ко всему привыкает.
Перед ним возникли бесчисленные сферы.
Миры растений.
Миры животных.
Царства птиц.
Океанические цивилизации.
Города существ, которых человек никогда не видел.
Мириады нитей соединяли их между собой.
— Древние люди Миргарда могли входить в любую из этих систем, — сказал Гаруда.
— Физически?
— Иногда.
— А чаще?
— Сознанием.
Аркадий увидел человеческую фигуру, стоящую в центре огромной сети.
От её тела расходились миллионы линий.
— Их генетическая структура содержала ключи доступа, — продолжил Гаруда. — Не ко всем знаниям сразу, но ко всем царствам.
— Поэтому они были библиотекарями.
— Да.
— И поэтому аннунаки их боялись.
— Не только поэтому.
Картина изменилась.
Перед Аркадием появилась древняя Земля.
Сияющие города.
Башни, соединённые потоками света.
Над океанами двигались огромные конструкции.
Люди входили в них без оружия.
— Миргард был центром согласования.
— Между кем?
— Между мирами.
— Совет?
— Больше, чем совет.
Гаруда посмотрел на Аркадия.
— Место, где разные формы жизни могли быть частью одного порядка.
Аркадий тихо спросил:
— Что произошло?
Взгляд Гаруды изменился.
Впервые в нём появилась боль.
— Пришли камни антимира.
Перед ними возникла галактика.
Спиральная.
Прекрасная.
Затем в районе созвездия Льва вспыхнула чёрная трещина.
Из неё полетели объекты.
Не похожие на астероиды.
Чёрные.
Плотные.
Будто куски пространства, в которых не было света.
— Камни? — спросил Аркадий.
— Так их назвали первые свидетели.
— Что это было на самом деле?
— Формы антиматериального сознания.
— Сознания?
— Паразиты.
Чёрные объекты врезались в миры.
И там, где они проходили, исчезал свет.
— Космические паразиты?
— Да.
— Они живые?
— Живое и неживое — ваша классификация.
Гаруда показал на созвездие Льва.
— Первыми удар приняли на себя они.
Аркадий увидел существ.
Огромные гуманоиды с львиными головами.
Золотые гривы.
Мощные тела.
Города на планетах, освещённых голубыми солнцами.
Корабли в форме длинных сияющих дуг.
— Львиная цивилизация, — сказал Гаруда.
Она атаковала чёрный поток.
Аркадий увидел битву.
Без звука.
Без привычных взрывов.
Пространство изгибалось.
Целые участки звёздного неба исчезали.
Львиные корабли один за другим гасли.
— Они остановили паразитов?
— Замедлили.
— Ценой?
Гаруда не ответил.
Ответ был перед глазами.
Планеты Льва разрушались.
Города превращались в пыль.
Звёздные станции распадались.
Миллиарды существ исчезали в волнах тёмной материи.
Аркадий смотрел молча.
— Их цивилизация была уничтожена полностью, — сказал Гаруда.
— Полностью?
— Почти.
Перед ними появился метеорный поток.
Тысячи светящихся частиц пересекали пространство.
— Это...
— То, что вы называете Леонидами.
Аркадий резко повернулся.
— Метеорный поток Леониды?
— Остаток.
— Остаток чего?
— Разрушенных структур львиной цивилизации.
Аркадий покачал головой.
— Но астрономы связывают Леониды с кометой Темпеля — Туттля.
— Они видят материальный след.
— А ты говоришь, что это...
— Пепел цивилизации.
Аркадий смотрел на падающие огни.
Теперь они казались ему не красивыми.
А погребальными.
— Кто выжил?
Гаруда показал несколько тусклых точек.
— Немногие.
— Где они?
Картина изменилась.
Земля.
Леса.
Горы.
Пустыни.
А затем — человеческие города.
— Здесь.
Аркадий вздрогнул.
— На Земле?
— Да.
— В человеческих телах?
— Некоторые.
— Они знают, кто они?
— Не все.
— А те, кто знают?
— Ищут ответ.
— Какой?
Гаруда повернулся к нему.
— Почему наша Вселенная допустила катастрофу.
Аркадий нахмурился.
— Допустила?
— Для них это главный вопрос.
— Паразиты пришли случайно?
— Нет.
— Их кто-то впустил?
Гаруда молчал.
Попугай впервые за весь разговор вмешался:
— Вот это и есть проблема.
Аркадий посмотрел на него.
— Какая?
Попугай спустился с кресла на стол.
— Антимир не мог просто прорваться.
— Почему?
Гаруда ответил:
— Потому что между мирами существовала защита.
— Кто её контролировал?
Молчание.
Аркадий уже понял.
— Миргард.
— Да.
— Древние библиотекари.
— Да.
Аркадий почувствовал холод.
— Значит, кто-то из них открыл проход?
Гаруда не ответил сразу.
— Или был вынужден открыть.
— Кем?
— Это неизвестно.
— И львы теперь живут на Земле, чтобы найти причину?
— Да.
— Столько времени?
— Для них время течёт иначе.
Аркадий задумался.
— А аннунаки появились до катастрофы или после?
Попугай посмотрел на Гаруду.
Гаруда — на попугая.
Этого обмена взглядами Аркадию хватило.
— После, — сказал он.
— Да, — ответил Гаруда.
— Они воспользовались ослаблением Земли.
— Да.
— Значит, сначала антимир уничтожил защитников, потом аннунаки захватили Миргард.
— Верно.
Аркадий начал ходить по комнате.
— Тогда вся ваша история начинается не с аннунаков.
— Нет.
— А с катастрофы Льва.
— Даже раньше.
Аркадий остановился.
— Насколько раньше?
Гаруда посмотрел на него так, что Аркадию сразу расхотелось задавать вопрос.
Но он всё же спросил:
— Что было раньше?
Крылатый приблизился.
— Ошибка библиотекарей.
Аркадий замер.
— Какая?
— Они решили, что могут управлять любой формой Бытия.
— И?
— Они нашли нечто, что не принадлежало Бытию.
— Антимир?
— Да.
В комнате снова появился потолок.
Стены.
Шкаф.
Кактус.
За окном включились фонари.
Часы продолжили ход, словно прошло меньше секунды.
Гаруда начал растворяться в золотом свете.
— Подожди! — сказал Аркадий. — Какая ошибка?
Гаруда уже почти исчез.
— Ты вспомнишь.
— Почему я?
Ответ прозвучал из пустоты:
— Потому что ты был там.
Свет погас.
Аркадий остался один с попугаем и кактусом.
Он медленно сел.
— Я был там?
Попугай молчал.
— Ты слышал?
— Слышал.
— Что значит «я был там»?
Птица подошла к краю стола.
— Значит, каталог открывает не только знания.
— А что ещё?
— Вину.
Аркадий побледнел.
За окном в небе прочертила тонкую линию падающая звезда.
Попугай посмотрел вверх.
— Леонида.
Аркадий тоже поднял глаза.
И впервые в жизни подумал, что метеор может быть не камнем.
А чьей-то могилой.

Глава девятая
Антимир
После исчезновения Гаруды Аркадий долго молчал.
Попугай тоже.
Даже кактус, казалось, решил не вмешиваться.
За окном город жил своей обычной жизнью. Где-то ехали машины. Где-то закрывали магазины. Кто-то ругался на кухне. Кто-то укладывал ребёнка спать.
И Аркадию вдруг стало странно от мысли, что всё это — тонкий верхний слой мира, под которым могут существовать такие глубины, о которых человек никогда не подозревал.
— Ты сказал, что камни антимира — это паразиты, — наконец произнёс он.
Попугай кивнул.
— Но откуда они вообще взялись?
Ответил не попугай.
Комната снова наполнилась золотым светом.
Гаруда появился без вспышки, словно всё это время стоял рядом, просто Аркадий не мог его видеть.
— Из мира минусовых плотностей, — сказал он.
Аркадий нахмурился.
— Что ещё за минусовые плотности?
— Ты привык считать материю нейтральной.
— А она не нейтральна?
— Нет.
Гаруда поднял руку.
Перед Аркадием возникло пространство, но на этот раз оно было не звёздным.
Это была тьма.
Не пустота.
Именно тьма.
Плотная, тяжёлая, будто она сама имела вес.
В ней двигались формы.
Искажённые.
Голодные.
Они не имели постоянного облика.
Одни напоминали животных.
Другие — людей.
Третьи — нечто среднее между телом и раной.
— Что я вижу?
— Плоть, созданную чувствами.
— Какими?
Гаруда посмотрел на него.
— Страхом. Ненавистью. Завистью. Жаждой власти. Наслаждением чужой болью.
Аркадий почувствовал холод.
— Ты хочешь сказать, что эмоции создают материю?
— На некоторых уровнях Бытия — непосредственно.
— И эти существа состоят из злобы?
— Не только из злобы. Из устойчивых низких состояний сознания.
Перед Аркадием одна из фигур открыла пасть.
Она была бездонной.
Внутри не было органов.
Только голод.
— Почему они такие?
— Потому что эта материя не умеет создавать себя самостоятельно.
— Тогда как она существует?
— Поглощая более высокую.
Аркадий посмотрел на существо.
— Эмоции?
— Да.
— Чужие?
— Всегда.
Гаруда продолжил:
— Высокие чувства создают плюсовые плотности материи.
— Любовь?
— Любовь. Сострадание. Радость. Истина. Терпение. Жертвенность. Способность видеть другого не как пищу и не как инструмент.
— А низкие чувства создают антимир.
— Они искажают нормальный мир до состояния антимира.
Аркадий задумался.
— То есть антимир — это не отдельная изначальная реальность?
— Нет.
— Он возникает из нормального мира?
— Да.
— Как болезнь?
Гаруда впервые чуть улыбнулся.
— Именно.
Перед ними возник образ живого организма.
Светящегося.
Сложного.
Гаруда указал на один из его органов.
Сначала он работал вместе со всем телом.
Потом начал менять цвет.
Темнеть.
Расти сам по себе.
Отбирать питание у соседних тканей.
— Раковая опухоль, — сказал Аркадий.
— Хорошее сравнение.
Орган увеличивался.
Поглощал всё вокруг.
— Он решил жить отдельно?
— Он утратил связь с целым.
— И начал существовать по своим законам.
— Да.
— Сильный пожирает слабого.
— Пока есть кого пожирать.
— А потом?
Изображение изменилось.
Опухоль разрослась настолько, что уничтожила тело.
На мгновение она осталась одна.
Потом начала распадаться.
— Потом умирает всё.
Аркадий молчал.
— Это и есть главный закон антимира? — спросил он.
— Его конечный закон.
— Самоуничтожение.
— Да.
Гаруда развёл крылья.
Перед ними появилась молодая спиральная вселенная.
Яркая.
Бурная.
Полная звёздных рождений, разрывов, тёмных зон и нестабильных областей.
В центре вращалась огромная воронка.
Аркадий сразу понял, что это не обычная чёрная дыра.
— Что это?
— Утилизатор.
— Утилизатор чего?
— Того, что больше не способно вернуться к нормальной структуре Бытия.
— Антиматерии?
— Не вашей физической антиматерии.
— Тогда чего?
— Отработанных паразитических форм.
Аркадий всмотрелся.
Чёрные сущности падали в воронку.
И исчезали.
Не разрушались.
Не превращались.
Просто переставали существовать.
— Насовсем?
— Да.
— Это смерть?
— Нет.
— Тогда что?
— Удаление.
От одного этого слова Аркадию стало не по себе.
— У всех вселенных есть такие утилизаторы?
— Нет.
— Почему?
Гаруда показал другое пространство.
Огромный шар.
Совершенный.
Спокойный.
Внутри него свет двигался гармонично, без разрывов и тёмных провалов.
— Древняя Вселенная, — сказал Гаруда.
— Почему шар?
— Созревшая форма.
— А спираль?
— Молодая.
Аркадий вспомнил урок кактуса.
— Значит, молодые вселенные — цветы?
— Да.
— А старые — плоды?
— Именно.
Картина расширилась.
Перед Аркадием снова возник Сад Мироздания.
Бесконечный.
На одних ветвях сияли цветы-спирали.
На других висели огромные шарообразные вселенные.
— Созревший плод не нуждается в утилизаторе, — сказал Гаруда.
— Почему?
— Его вибрации слишком высоки для рождения паразитических сущностей.
— А молодая вселенная может заболеть.
— Может.
— Как наша.
Гаруда молчал.
— Наша Вселенная молодая?
— Очень.
— Насколько?
— Тридцать три манвантары.
Аркадий машинально нахмурился.
— Это единица времени?
— Для тебя пока достаточно знать, что да.
— И Млечный Путь?
— Ты называешь им лишь видимую часть более крупной системы.
— То есть наша Вселенная...
— Ещё только цветок.
Аркадий посмотрел на спираль.
— Красивый.
— Красота не означает зрелость.
— И антимиры появились потому, что в молодых вселенных ещё возможны такие сбои?
— Да.
— Тогда кто был первым?
Гаруда замолчал.
— Первым паразитом?
— Нет.
— Первым миром, который упал в минусовую плотность?
Гаруда отвёл взгляд.
— Это уже история аннунаков.
Попугай встрепенулся.
— Наконец-то.
Аркадий посмотрел на него.
— Ты знаешь?
— Знаю часть.
Гаруда продолжил:
— Аннунаки не всегда были такими.
— Какими?
— Теми, кого ты знаешь из рассказа попугая.
— Захватчиками?
— Да.
— Они были другой цивилизацией?
— Гораздо выше.
Аркадий удивился.
— Выше?
— Их мир был двойным.
— Двойным как бинарная планета?
— Глубже.
— Что это значит?
— Один мир существовал в плюсовой плотности.
Гаруда поднял одну руку.
В воздухе появился сияющий мир.
— А второй?
Он поднял другую.
Рядом возник его тёмный двойник.
— В минусовой.
Аркадий почувствовал, как внутри всё похолодело.
— Они жили сразу в двух мирах?
— Когда-то между ними было равновесие.
— А потом?
— Они начали питаться тем, что должны были преобразовывать.
— Низкими эмоциями?
— Да.
— И заразились?
— Именно.
Светлый мир начал темнеть.
Тёмный — расти.
— Они привыкли к энергии страха.
— Как к наркотику?
— Хуже.
— Почему?
— Потому что наркотик разрушает тело.
Гаруда посмотрел на Аркадия.
— А это разрушает саму форму сознания.
Планета аннунаков медленно проваливалась в тёмное пространство.
— И Нибиру упала в антимир?
— Вместе с ними.
— Полностью?
— Не сразу.
— А теперь?
Гаруда не ответил.
Попугай тихо произнёс:
— Это уже другая история.
Аркадий раздражённо повернулся к нему.
— Вы постоянно говорите: другая история.
— Потому что историй слишком много.
— А у меня жизнь одна.
Попугай посмотрел внимательно.
— В этом ты тоже ошибаешься.
Аркадий тяжело вздохнул.
— Хорошо. Вернёмся к паразитам. Почему они не могут существовать без живых существ?
Гаруда ответил сразу:
— Потому что сами ничего не создают.
— Даже эмоции?
— Нет.
— Тогда что они делают?
— Провоцируют.
— Страх?
— Да.
— Ненависть?
— Да.
— Войны?
— Да.
— Разделение?
— Да.
— Чтобы питаться тем, что сами же вызывают?
— Именно.
Аркадий побледнел.
— Получается, чем сильнее люди ненавидят друг друга...
— Тем плотнее становится их среда.
— А чем больше боятся...
— Тем легче паразитам закрепиться.
— А если люди перестают бояться?
— Они голодают.
— Если перестают ненавидеть?
— Слабеют.
— Если начинают любить?
Гаруда посмотрел на него.
— Тогда для многих из них пространство становится непригодным.
Аркадий задумался.
— Значит, всё это время борьба шла не только за территории.
— Никогда не только за территории.
— А за качество сознания.
— Да.
Аркадий посмотрел на попугая.
— Поэтому ты говорил про вибрации любви, истины и терпения?
— Именно.
— И я смеялся.
— Ты вообще часто смеёшься до того, как понимаешь.
Аркадий не ответил.
Перед ним всё ещё висело изображение Сада Мироздания.
Спиральные молодые вселенные цвели.
Шарообразные старые — сияли как зрелые плоды.
Между ними текли потоки света.
А далеко внизу, в одном из молодых цветков, чернела маленькая раковая область.
Наша.
Аркадий тихо спросил:
— И что будет, если антимир захватит слишком большую часть молодой Вселенной?
Гаруда ответил:
— Цветок не станет плодом.
— А что станет?
— Упадёт.
— Куда?
Гаруда посмотрел на вращающийся утилизатор.
Аркадий больше не спрашивал.
Тогда Гаруда добавил:
— Именно поэтому Миргард так важен.
— Земля?
— Да.
— Почему?
— Потому что сердце библиотеки может либо помочь Вселенной созреть...
Он сделал паузу.
— Либо стать воротами в её утилизатор.
Аркадий медленно поднял глаза.
— И кто решает?
Гаруда посмотрел прямо на него.
— Библиотекарь.

Глава десятая
Элла и Нифиллу
— Прежде чем говорить о падении аннунаков, — сказал Гаруда, — нужно вспомнить, как всё начиналось.
Золотой свет вокруг него стал мягче.
Аркадий Петрович уже заметил: когда Гаруда говорил о войне, пространство вокруг темнело; когда о древнем знании — становилось прозрачным; а теперь в его голосе появилось что-то почти человеческое.
— Это история о любви? — спросил Аркадий.
— Это всегда история о любви, — ответил Гаруда. — Даже когда заканчивается катастрофой.
Перед ними раскрылись два мира.
Один — прохладный, светлый, с серебристыми морями и небом цвета утреннего льда.
Другой — тёплый, огненный, будто вырезанный из янтаря и закатного солнца.
— Элла, — сказал Гаруда, указывая на первый. — И Нифиллу.
Аркадий молчал.
— На Элле жили элохимы, — продолжил Гаруда. — Долгоживущие существа знания и гармонии. Их тела были тонкими, светлыми, почти не знали старения. Голубые глаза, белая кожа, спокойствие мысли — так вы бы их описали.
На светлой планете появились высокие существа в длинных одеяниях. Их лица были прекрасны до какой-то почти нечеловеческой правильности.
— А на Нифиллу, — Гаруда перевёл взгляд ко второму миру, — жили нифилимы. Огненные. Сильные. Их природа была ближе к силе и страсти, чем к созерцанию. Золотые глаза, волосы цвета пламени, тела, созданные для действия.
Аркадий увидел второй народ — гордых, прекрасных, почти царственных в своей яркости.
— Они были врагами?
— Нет, — сказал Гаруда. — Это самое печальное. Врагами их сделали не войны, а страх жрецов.
Между мирами возникла прозрачная граница — не стена, а закон.
— Почему им запрещали соединяться? — спросил Аркадий.
— Потому что знание боится перемен не меньше, чем власть.
Попугай тихо добавил:
— А иногда и больше.
Гаруда кивнул.
— Жрецы Эллы говорили, что пламя Нифиллу осквернит чистоту их народа. Жрецы Нифиллу утверждали, что холодная мудрость Эллы ослабит их кровь. Оба мира говорили о порядке. Оба на самом деле защищали привычное.
И тогда Аркадий увидел их.
Её — элохимку, тонкую, светлую, с глазами, в которых отражались ледяные звёзды.
Его — нифилима, высокого, золотоволосого, с лицом, словно освещённым внутренним огнём.
— Они встретились на орбитальной обсерватории между мирами, — сказал Гаруда. — В месте, где звёзды были ближе, чем законы.
Аркадий почему-то сразу понял, что эта сцена происходила много тысячелетий назад, но сама любовь в ней была такой же, как сегодня.
Они стояли рядом.
Сначала молчали.
Потом засмеялись.
Потом уже не могли расстаться.
— Они знали, что их ждёт? — спросил Аркадий.
— Да.
— И всё равно?
— Что может запретить любовь? — спокойно спросил Гаруда.
Он не ждал ответа.
Картина менялась.
Тайные встречи.
Звёздные мосты.
Шаги в пустых храмах.
Две руки, ищущие друг друга в темноте.
Аркадий неожиданно почувствовал не только их радость, но и постоянный страх быть найденными.
— Жрецы обоих миров узнали, — сказал Гаруда.
Голос его потемнел.
— Их разлучили. Мужчину увезли на Нифиллу. Женщину — на Эллу. Им запретили даже память друг о друге.
Аркадий смотрел, как два мира расходятся, словно их кто-то толкал в разные стороны.
— Но любовь не исчезла, — тихо произнёс Гаруда. — Потому что она уже успела стать жизнью.
Перед ними появился ребёнок.
Мальчик.
Его глаза действительно переливались золотом и синим одновременно, будто в зрачках соединились небо и пламя.
Аркадий прошептал:
— Их сын.
— Да.
— И с него всё началось?
— С него всё могло быть спасено, — поправил Гаруда. — Но стало наоборот.
Мальчик рос быстро.
Он видел сны о двух мирах сразу.
Слышал мысли, которые не должны были встречаться.
Его тело оказалось способно выдерживать то, чего не выдерживал никто: он ощущал не только Эллу и Нифиллу, но и их тени.
— Тени? — спросил Аркадий.
Гаруда поднял руку.
Рядом со светлой Эллой возник её тёмный, искажённый двойник.
Рядом с огненной Нифиллу — другой.
Более тяжёлый.
Более жадный.
— У каждого мира молодой Вселенной есть возможность света, — сказал Гаруда, — и соблазн его извращения.
— Минусовая плотность.
— Да.
Аркадий медленно выдохнул.
— И мальчик мог чувствовать обе стороны?
— Мог.
— Из-за смешанной крови?
— Из-за любви, породившей в нём целостность.
Попугай тихо произнёс:
— Вот почему жрецы испугались по-настоящему.
Гаруда кивнул.
— Пока два народа были разделены, ни один не имел полноты. Элохимы знали гармонию, но не силу страсти. Нифилимы знали силу, но не равновесие. В ребёнке впервые возникло живое соединение двух потоков.
— Значит, он был надеждой.
— И ключом.
Аркадий уже догадывался, что будет дальше.
— Что сделали жрецы?
— Попытались использовать его.
Мальчика показали советам обоих миров.
Одни хотели объявить его чудом.
Другие — угрозой.
Но почти все хотели одного: получить доступ к тому, что было в нём открыто естественно.
— Они хотели переходить между плотностями? — спросил Аркадий.
— Да.
— Зачем?
— Сначала — из любопытства. Потом — из жажды силы.
Гаруда показал ритуальные залы.
Учёных.
Жрецов.
Машины и символы, работающие вместе.
Мальчик стоял в центре круга света.
Его просили смотреть вглубь миров.
Чувствовать их тени.
Называть то, что он видел.
— Он согласился? — спросил Аркадий.
— Он хотел, чтобы родители снова были вместе.
У Аркадия сжалось сердце.
— Они ему пообещали?
— Да.
— И солгали.
— Да.
Первый переход произошёл не как победа науки, а как трещина.
Там, где любовь ребёнка смешалась с его страхом потерять всё.
Там, где жажда жрецов оказалась сильнее благоговения.
Там, где два мира решили не соединиться, а подчинить друг друга.
Аркадий увидел, как из светового прохода впервые проступает тяжёлая тёмная среда.
Не полностью.
Лишь касание.
Но его оказалось достаточно.
— Они открыли дверь, — сказал Гаруда. — И решили, что смогут закрывать её по желанию.
— А не смогли?
— Никогда полностью.
Нифиллу начала меняться первой.
Её ярость стала грубее.
Страсть — жаднее.
Сила — жесточе.
Элла тоже изменилась: в её жречестве появилась холодная гордыня, презрение к слабым, желание контролировать свет.
— Значит, заразились оба мира?
— Да. Но Нифиллу — глубже.
Картина снова сменилась.
Потомки мальчика уже не называли себя просто детьми Эллы и Нифиллу.
Они приняли новое имя.
— Аннунаки, — тихо сказал Аркадий.
— Да, — ответил Гаруда. — Сначала это означало не то, что позже. Не захватчиков. Не тиранов. А потомков запретного союза. Тех, кто родился между мирами.
— И что с ними стало?
— Они унаследовали дар перехода. Но не унаследовали чистоту любви, из которой он возник.
Попугай печально щёлкнул клювом.
— Обычная история разумных существ.
— Их прародителей убили? — спросил Аркадий.
— Нет, — сказал Гаруда. — Это было бы милосерднее.
— Тогда что?
— Их сделали легендой.
Аркадий молчал.
— В одних храмах она стала сказанием о грехе. В других — мифом о священной крови. А сами миры всё глубже уходили в эксперименты с переходами между плюсом и минусом.
— И Нифиллу стала Нибиру?
— После падения, — ответил Гаруда. — Когда двойной мир окончательно потерял равновесие и начал проваливаться в тень.
Аркадий долго смотрел на две планеты, висящие в пустоте.
Светлую.
И огненную.
Когда-то их могла соединить любовь.
Но жрецы выбрали страх, а потом — власть.
— Значит, всё началось не со зла, — тихо сказал он.
— Почти никогда не начинается со зла, — ответил Гаруда. — Обычно всё начинается с любви, которой не дали стать мудростью.
Гаруда посмотрел прямо на Аркадия.
— Поэтому запомни главное: первый переход в минусовые плотности открыла не ненависть.
— А что?
— Израненная любовь.
В комнате стало тихо.
Даже кактус, казалось, слушал.
А Аркадий вдруг подумал, что, возможно, самые страшные катастрофы Вселенной и правда рождаются не там, где нет света, а там, где свет однажды был — и его предали.

Глава одиннадцатая
Сапфировые глаза
На следующий день Аркадий Петрович вошёл в класс и сразу увидел её.
Альбина сидела у окна.
Как всегда — чуть в стороне от остальных.
Сапфировые глаза с тонким синим ободком казались почти прозрачными в утреннем свете. Волосы у неё были белые, но не матовые, как бывает при альбинизме, а с серебряным отливом, особенно заметным возле окна.
Она подняла голову и улыбнулась.
— Доброе утро, самый классный руководитель.
Класс засмеялся.
Аркадий тоже.
Он давно считал это её любимой игрой слов.
Классный руководитель.
Самый классный.
Просто подростковая шутка.
Теперь он почему-то не был уверен.
После рассказа Гаруды слишком многое перестало казаться случайным.
Альбина была странной девушкой.
Все говорили, что она альбинос.
Но солнца она не боялась.
Зрение у неё было превосходным.
На экскурсии она могла первой заметить далёкий самолёт или птицу, когда остальные ещё ничего не видели.
Ела мало.
Почти никогда не покупала сладкую газировку.
Пила только простую чистую воду.
Любила музыку, деревья, ночное небо и физику.
Особенно физику.
— Аркадий Петрович, — однажды спросила она после урока, — если информация не уничтожается, может ли память существовать отдельно от мозга?
— Это уже скорее философия.
— А физика когда-нибудь была отдельно от философии?
Он тогда посмотрел на неё с удивлением.
— Хороший вопрос.
— Вы всегда так говорите, когда не знаете ответа.
— А ты всегда так говоришь, когда хочешь задержаться после урока.
Она улыбнулась.
— Возможно.
Альбина действительно задерживалась часто.
Иногда спрашивала о звёздах.
Иногда — о квантовой механике.
Иногда — о времени.
Но постепенно Аркадий заметил, что самые важные её вопросы вообще не были школьными.
— Вам никогда не снилось место, где вы не были?
— Снилось.
— Но такое, которое кажется роднее собственного дома?
Он задумался.
— Иногда.
— А люди?
— Какие люди?
— Которых вы встречаете впервые, но почему-то знаете.
Тогда Аркадий просто рассмеялся.
Теперь ему было не до смеха.
После уроков она обычно возвращалась домой, закрывала дверь своей комнаты и ложилась спать.
Мать считала, что дочь переутомляется.
Но Альбина не отдыхала.
Она искала.
Во сне перед ней появлялись города, которых не было на Земле.
Белые башни над серебряными морями.
Сады под двойными лунами.
Прозрачные мосты между вершинами.
Иногда она видела мужчину.
Лица различить не могла.
Только знала одно:
она его любила.
Не однажды.
Не в одной жизни.
И каждый раз теряла.
Однажды урок физики оказался последним.
Класс быстро опустел.
Альбина осталась.
— Что сегодня? — спросил Аркадий. — Скорость света, происхождение Вселенной или существование души?
— Парк.
— Что?
— Пойдёмте гулять.
Аркадий посмотрел на часы.
— Зачем?
— Потому что сегодня хорошее небо.
Он хотел отказаться.
Но почему-то не отказался.
Они пошли в старый парк возле школы.
Сначала говорили о совершенно обычных вещах.
О звёздах.
О том, почему человек чувствует одиночество в огромной Вселенной.
О том, может ли цивилизация помнить свою историю дольше, чем существует её письменность.
Потом разговор стал страннее.
— Мне кажется, я вас уже знала, — сказала Альбина.
Аркадий остановился.
— Где?
— Не знаю.
— Тогда почему кажется?
Она посмотрела на него.
— Потому что рядом с вами мне иногда становится грустно по чему-то, чего я не могу вспомнить.
Аркадий почувствовал холодок.
— У меня бывает то же самое.
Они пошли дальше.
Парк постепенно пустел.
Стало темнее.
Между деревьями появились первые звёзды.
Они сели на старую скамейку.
— Закройте глаза, — сказала Альбина.
— Зачем?
— Попробуем вспомнить.
— Это звучит крайне ненаучно.
— Поэтому вам понравится.
Аркадий усмехнулся и закрыл глаза.
Сначала ничего не произошло.
Потом он увидел голубой свет.
Белый город.
Высокую женщину возле воды.
Её волосы были серебряными.
Аркадий резко открыл глаза.
Альбина тоже.
Они смотрели друг на друга.
— Вы видели море? — спросила она.
Он побледнел.
— Серебряное?
Она кивнула.
— И башни?
— Да.
Теперь они молчали.
Оба понимали, что совпадение стало слишком точным.
Попытались ещё раз.
На этот раз возник другой мир.
Огненный.
Золотой.
Аркадий увидел собственные руки.
Но они были не его.
Молодые.
Сильные.
Кожа отливала бронзой.
Вдали стояла девушка в белом.
Он знал, что должен подойти к ней.
Но между ними возникла стена света.
Аркадий открыл глаза.
Альбина плакала.
— Я тоже это видела, — сказала она.
— Что именно?
— Вас.
Тишина стала тяжёлой.
— Каким?
— Другим.
— Где?
Она тихо ответила:
— На Нифиллу.
У Аркадия остановилось дыхание.
Он не рассказывал ей ни о Гаруде.
Ни об Элле.
Ни о Нифиллу.
Ни о попугае.
Ни о чём.
— Откуда ты знаешь это слово?
Альбина сама испугалась.
— Не знаю.
Над парком взошла Луна.
Ветер прошёл по ветвям.
Листья зашептали.
Ночные птицы перекликались в темноте.
Аркадию показалось, будто весь парк разговаривает.
Скамейка.
Деревья.
Трава.
Небо.
Даже Луна.
И каждый говорил одно и то же:
Вспомните.
Альбина взяла его за руку.
Не как ученица.
Не как женщина.
А как человек, который боится потерять единственную нить, ведущую в прошлое.
Аркадий не отнял руку.
В этот момент он понял, насколько опасной стала граница между воспоминанием и настоящим.
Потому что чувство, пришедшее из глубины памяти, было слишком сильным.
Он резко встал.
— Нам пора.
Альбина тоже поднялась.
— Вы испугались?
— Да.
— Меня?
— Себя.
Она долго смотрела на него.
Потом тихо произнесла:
— Я тоже.
Они пошли обратно.
У выхода из парка Альбина остановилась.
— Аркадий Петрович.
— Да?
— Когда-то мы уже так уходили друг от друга.
Он замер.
— Где?
— Не помню.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Но тогда всё закончилось очень плохо.
Аркадий ничего не ответил.
А дома его уже ждал попугай.
Он сидел на столе и выглядел необычайно мрачно.
— Ты сегодня был не один, — сказал он.
— Откуда знаешь?
— От тебя пахнет Эллой.
Аркадий почувствовал, как сердце ударило сильнее.
— Что?
Попугай подошёл ближе.
— Девушка с серебряными волосами.
Аркадий побледнел.
— Ты её знаешь?
— Нет.
Птица посмотрела ему прямо в глаза.
— Но я знаю её род.
— Какой?
Попугай долго молчал.
— Элохимы.
Аркадий сел.
— Значит...
— Не спеши.
— Она та самая?
— Я этого не сказал.
— Но может быть?
Попугай посмотрел в окно.
— Души редко повторяют историю буквально.
— Тогда зачем мы увидели Нифиллу?
— Потому что некоторые встречи не начинаются.
— А что делают?
— Продолжаются.
Аркадий опустил голову.
Ему стало страшно.
Не потому, что он встретил существо из древнего мира.
Не потому, что прошлые жизни могли оказаться реальностью.
А потому, что впервые он понял:
Гаруда рассказывал историю Эллы и Нифиллу не случайно.
Он предупреждал.
Попугай словно прочитал его мысль.
— Именно.
— Что именно?
— В прошлый раз любовь между двумя мирами открыла дверь в антимир.
Аркадий поднял глаза.
— А сейчас?
Попугай ответил тихо:
— Сейчас кто-то очень хочет, чтобы история повторилась.

Глава двенадцатая
Программа Альбины
Аркадий Петрович почти не спал.
Слова попугая не выходили из головы:
Кто-то хочет, чтобы история повторилась.
Утром он уже не пытался убедить себя, что всё происходящее — следствие переутомления. Для галлюцинации события стали слишком последовательными.
Он поставил чайник.
Попугай сидел на холодильнике.
Кактус молчал.
— Рассказывай, — сказал Аркадий.
— Что именно?
— Про Альбину.
Попугай не ответил.
— Ты знаешь, кто она.
— Знаю не всё.
— Тогда расскажи то, что знаешь.
Птица слетела на стол.
— Ты уверен?
— Нет.
— Это хороший признак.
Аркадий сел.
— Начинай.
Попугай посмотрел ему в глаза.
— Альбина появилась рядом с тобой не случайно.
Аркадий почувствовал, как внутри всё сжалось.
— Её отправили?
— Не совсем.
— Значит?
— Она сама не знает всей программы, которую несёт.
— Программы?
— Да.
Аркадий помолчал.
— Аннунаки?
— Они.
Аркадий закрыл глаза.
Он почему-то ожидал этот ответ.
Но ожидание не делало его легче.
— Что им от неё нужно?
— Не от неё.
— А от кого?
— От вас обоих.
Аркадий резко поднял голову.
— Нет.
Попугай молчал.
— Сразу нет.
— Я ещё ничего не сказал.
— Зато я понял достаточно.
Птица переступила с лапы на лапу.
— Тогда ты понимаешь быстрее, чем они рассчитывали.
Аркадий встал и подошёл к окну.
Во дворе шли люди.
Совершенно обычные.
Кто-то говорил по телефону.
Кто-то смотрел в экран.
Кто-то вёл ребёнка за руку.
Попугай продолжил:
— Аннунаки давно пытаются вернуть себя.
— В каком смысле?
— Вернуть ту форму, которой обладали до падения.
— До антимира?
— Да.
Аркадий обернулся.
— Элла и Нифиллу?
— Именно.
— Значит, всё их вмешательство в генетику людей...
— Не только контроль.
— А попытка восстановить себя?
— Да.
Аркадий медленно вернулся к столу.
— Они хотят снова стать теми, кем были.
— Любое живое сообщество хочет выжить.
— Это естественно.
— И сохранить собственную форму.
— Тоже естественно.
— Но проблема начинается тогда, когда для этого начинают использовать других.
Аркадий кивнул.
— Древних людей.
— Их тела.
— Их генетический материал.
— Да.
Попугай подошёл к чашке Аркадия и заглянул внутрь.
— Аннунаки решили, что если достаточно долго переставлять фрагменты, комбинировать наследственные линии и создавать новые тела, они смогут однажды получить прежнюю форму.
— Не смогут.
Попугай посмотрел на него.
— Почему?
Аркадий задумался.
И вдруг ответ пришёл сам.
Не как мысль.
Как воспоминание.
— Потому что гены не создают существо.
Птица замерла.
— Продолжай.
— Они только принимают информацию.
— Откуда?
Аркадий закрыл глаза.
Перед внутренним зрением возникло огромное пространство.
Не звёздное.
Не материальное.
Что-то, не имеющее размеров.
— Из Абсолюта.
Попугай тихо сказал:
— Каталог открывается.
Аркадий не слушал.
— Ген — это не источник.
— Нет.
— Приёмник.
— Да.
— Значит, сколько ни переставляй приёмники...
— Если сигнала нет, — закончил попугай, — музыка не появится.
Аркадий открыл глаза.
— Тогда вся их генетика обречена.
— Не вся.
— Но главная цель — да.
— Да.
Аркадий посмотрел на свои руки.
— Человеческое тело тоже приёмник?
— Намного больше.
— Нейронная сеть?
Попугай издал звук, похожий на смех.
— Вот здесь начинается одна из самых удачных шуток аннунаков.
— Какая?
— Они убедили людей, что искусственная сеть совершеннее живой.
Аркадий нахмурился.
— Ты про нейросети?
— Да.
— Это человеческая технология.
— Конечно.
— Ты хочешь сказать, идею подбросили?
— Идею — да. Реализацию сделали люди сами.
Аркадий хмыкнул.
— Очень удобно. Всё плохое — аннунаки, всё хорошее — люди.
— Я не говорил, что технология плохая.
— Тогда в чём проблема?
— В подмене.
Попугай расправил крылья.
— Людям внушили мысль, что вершина обработки информации находится снаружи.
— В машинах.
— Да.
— В искусственных нейронных сетях.
— Да.
— Потом в квантовых.
— Именно.
Аркадий задумался.
— А настоящая вершина?
Попугай постучал клювом по его руке.
— Здесь.
Аркадий посмотрел на своё тело.
— Человеческое?
— Не современное.
— Древнее.
— Да.
— Потому что оно менялось вместе со Вселенной?
— Именно.
— И могло записывать изменения?
— Не только записывать. Перестраиваться вместе с ними.
Аркадий почувствовал знакомый холод.
— Живая нейронная сеть.
— Намного совершеннее любой искусственной.
— Тогда зачем аннунакам было нужно, чтобы люди смотрели в другую сторону?
— Чтобы человек искал развитие снаружи.
— И забывал про внутреннее.
— Да.
Аркадий усмехнулся.
— Телефон умнее тела. Компьютер умнее мозга. Алгоритм умнее человека.
— Именно так строится зависимость.
— Но ты же сам сказал, что современные тела переделаны.
— Поэтому подмена и работает.
Аркадий замолчал.
В комнате появился золотой свет.
На этот раз Гаруда вошёл без предупреждения.
— И всё же внешние технологии не являются злом, — сказал он.
Аркадий посмотрел на него.
— Тогда что не так?
— Они становятся опасны, когда заменяют развитие сознания.
— А если соединить оба пути?
Гаруда внимательно посмотрел на него.
— Именно к этой мысли древние люди пришли задолго до катастрофы.
— Внутренние технологии и внешние?
— Да.
— Значит, я не первый.
— Нет.
— Жаль.
Попугай усмехнулся.
Гаруда продолжил:
— Но ты один из немногих, кто снова пришёл к ней самостоятельно.
Аркадий подошёл ближе.
— Теперь расскажи об Альбине.
Гаруда помрачнел.
— Она несёт элохимскую линию.
— Настоящую?
— Частично восстановленную.
— Аннунаками?
— Да.
— А я?
— В тебе сохранился другой ключ.
— Нифиллу?
— Нет.
Аркадий удивился.
— Тогда какой?
Гаруда ответил:
— Древнего Миргарда.
Аркадий долго молчал.
— Значит, они хотят соединить её линию с моей.
— Именно.
— Чтобы создать новых аннунаков?
— Чтобы попытаться.
Аркадий почувствовал раздражение.
— То есть Альбина для них не человек.
— Для них она — носитель программы.
— А для себя?
— Вот это и есть главный вопрос.
Гаруда сделал шаг ближе.
— Она не машина, Аркадий.
— Но ты сказал, что её запрограммировали.
— Программа влияет на желания. Не отменяет свободу.
— Тогда её чувства ко мне...
Гаруда долго молчал.
— Частично её собственные.
— А частично?
— Навязанные.
Эти слова оказались страшнее, чем Аркадий ожидал.
— Как различить?
— Никак.
— Отлично.
— Пока она сама не начнёт различать.
Аркадий отвернулся.
Он вспомнил её глаза.
Разговоры после уроков.
Вопросы о звёздах.
То, как она говорила: «самый классный руководитель».
Ему вдруг стало очень тяжело.
— Она думает, что любит меня.
— Возможно.
— А на самом деле выполняет программу.
— Возможно.
— Ты можешь ответить хоть на что-нибудь точно?
— Да.
— На что?
Гаруда посмотрел прямо на него.
— Твоя любовь к ней не должна становиться продолжением их программы.
Аркадий замер.
— Я понимаю.
— Правда?
— Да.
Он сел.
— Любовь — это не воспроизводство.
— Именно.
— Не приказ крови.
— Именно.
— Не древний сценарий.
— Именно.
Аркадий провёл ладонью по лицу.
— Тогда что?
Гаруда ответил:
— Способность желать другому свободы даже тогда, когда эта свобода уводит его от тебя.
Аркадий долго ничего не говорил.
Потом тихо произнёс:
— Значит, если я действительно люблю её, я должен сначала помочь ей понять, где заканчивается она и начинается программа.
— Да.
— И только потом она сможет сама выбрать.
— Да.
Попугай негромко сказал:
— Вот чем древние люди отличались от аннунаков.
Аркадий посмотрел на него.
— Чем?
— Аннунаки считали любовь способом продолжить себя.
Гаруда добавил:
— Древние люди считали любовь способом помочь другому стать собой.
В комнате стало тихо.
Аркадий посмотрел в окно.
И впервые понял, что его идея объединить внутренние и внешние технологии касалась не только науки.
Она касалась и любви.
Внешнее — тело.
Внутреннее — сознание.
Если одно подчиняет другое, возникает рабство.
Если они соединяются свободно — рождается развитие.
— А Абсолют? — спросил Аркадий.
Гаруда поднял голову.
— Что ты хочешь узнать?
— Ты говорил, что тело древнего человека по форме напоминает нечто большее.
— Да.
— Бога?
— Не в религиозном смысле.
— Браму?
— Одно из человеческих имён.
— Создателя?
— Ещё одно.
— Тогда что это?
Гаруда раскрыл ладонь.
Перед ним возник человеческий силуэт.
Внутри него загорелись звёзды.
Галактики.
Миры.
Потоки энергии.
Силуэт расширился до размеров космоса.
— Форма человека повторяет структуру Абсолюта.
— Значит, человек и есть Бог?
— Нет.
— Почему?
— Потому что форма приёмника не делает его источником сигнала.
Аркадий кивнул.
— Содержание другое.
— Да.
— Но связь возможна.
— Именно.
Попугай тихо сказал:
— И вот этого аннунаки боялись сильнее всего.
— Чего?
— Что биомашина однажды снова вспомнит, на что была похожа до переделки.
Аркадий посмотрел на собственные руки.
А потом спросил:
— Альбина тоже может вспомнить?
Гаруда ответил:
— Может.
— И тогда программа разрушится?
— Не обязательно.
— Почему?
— Потому что иногда человек предпочитает программу свободе.
— Почему?
— Программа проще.
Аркадий задумался.
— А свобода?
— Всегда требует ответственности.
В этот момент телефон Аркадия завибрировал.
Сообщение.
От Альбины.
Всего одна строка:
«Аркадий Петрович, мне сегодня приснилась Элла. Но там мне сказали, что я должна найти вас и выполнить предназначение. Мне страшно.»
Аркадий несколько секунд смотрел на экран.
Потом поднял глаза.
— Она начинает понимать.
Гаруда кивнул.
— Именно поэтому они начнут торопиться.
— Кто?
Золотой свет вокруг Гаруды потемнел.
— Те, кто написал в ней программу.
Попугай расправил крылья.
— И теперь, Аркадий Петрович, тебе придётся сделать то, чего аннунаки не предусмотрели.
— Что?
Птица посмотрела на него.
— Научить её говорить «нет» собственной судьбе.

Глава тринадцатая
Хранилище колен
В ту ночь Альбина долго не могла уснуть.
Она лежала в темноте, глядя на потолок, и боялась закрывать глаза.
Последние несколько ночей сон перестал быть отдыхом.
Он превратился в дверь.
И самое страшное заключалось в том, что дверь открывалась с обеих сторон.
Наконец усталость победила.
Альбина закрыла глаза.
И сразу оказалась там.
Белый коридор.
Слишком белый.
Не больничный.
Не земной.
Стены светились изнутри, и в них не было ни ламп, ни проводов, ни швов. Воздух пах холодным металлом и чем-то сладким.
Альбина шла босиком.
На ней было длинное серебристое одеяние.
Она знала это место.
Хотя никогда здесь не была.
По обе стороны коридора стояли прозрачные цилиндры.
В каждом — человек.
Мужчины.
Женщины.
Дети.
Лица отличались друг от друга настолько, что казалось: сюда собрали представителей всего человечества.
Но потом Альбина поняла:
не только человечества.
У одного мужчины кожа слегка отливала голубым.
У женщины в соседнем сосуде зрачки были вертикальными.
Дальше лежал высокий гуманоид с почти прозрачной кожей.
Все были антропоморфны.
Две руки.
Две ноги.
Прямой позвоночник.
Лицо.
Глаза.
— Почему только такие? — спросила Альбина.
Кто-то ответил:
— Потому что форма имеет значение.
Она обернулась.
За ней стоял аннунак.
Высокий.
Почти человеческий.
Но слишком правильный.
Его лицо словно было создано не жизнью, а математикой.
— Для чего?
— Для связи.
— С кем?
Существо подняло голову.
— С Абсолютом.
Альбина почувствовала страх.
— А другие формы жизни?
— Они связаны иначе.
— Хуже?
— Уже.
— Почему?
Аннунак приблизился к одному из цилиндров.
— Антропоморфная форма повторяет одну из главных структур восприятия Абсолюта.
— То есть человек похож на Бога?
— По форме взаимодействия.
— Но не является им.
— Никогда.
Альбина вспомнила слова Гаруды, хотя Гаруду во сне она ещё не видела.
Форма приёмника не делает его источником сигнала.
Она пошла дальше.
Коридор закончился огромным залом.
Там стояли тысячи капсул.
Над каждой сиял знак.
Не буква.
Не число.
Род.
Колено.
Линия.
Альбина знала это без объяснения.
— Что это?
Аннунак ответил:
— Хранилище.
— Чего?
— Генетических ключей.
Она подошла ближе.
На одном из световых экранов вспыхнули изображения древних жрецов.
Разные лица.
Разные одежды.
Разные миры.
Одни стояли перед огнём.
Другие — перед водой.
Третьи молились звёздам.
Четвёртые слушали ветер.
Пятые сидели в полном молчании.
— Во время захвата Миргарда, — сказал голос за её спиной, — они собирали жреческие семьи.
Альбина резко повернулась.
Теперь рядом стоял попугай.
Как обычно.
Серый жако с красным хвостом.
Совершенно нелепый в огромной инопланетной лаборатории.
— Ты?
— Не совсем я.
— Это сон?
— Не совсем сон.
Альбина нахмурилась.
— Вы все любите этот ответ.
— Потому что вы всё любите делить на две части.
Он взлетел на край одной из капсул.
— Аннунакам требовались не просто гены.
— А что?
— Приёмники.
— Гены и есть приёмники?
— Один из уровней.
Попугай постучал клювом по прозрачной поверхности.
— Представь радиоприёмник.
— Представила.
— Можно менять детали.
— Можно.
— Антенну.
— Да.
— Контуры.
— Да.
— Частоты.
— Да.
— Но если нет сигнала?
Альбина ответила:
— Нечего принимать.
— Именно.
Она посмотрела на тысячи капсул.
— Тогда зачем они собирали столько линий?
— Потому что каждая была настроена немного иначе.
— На разные части Абсолюта?
— На разные проявления.
Перед ней вспыхнуло новое видение.
Миргард во время захвата.
Города уже горели.
Небо было закрыто кораблями.
Но в разных частях планеты ещё сохранялись храмы.
Не одинаковые.
Один стоял в горах.
Другой — в лесу.
Третий — на острове.
Четвёртый — среди пустыни.
В каждом жили хранители знаний.
— Жрецы, — сказала Альбина.
— Да.
— Аннунаки их собирали?
— Несколько семей из каждой большой традиции.
— Почему семьи?
— Потому что знание передавалось не только словами.
— Генетически?
— Иногда.
— А ещё?
— Через особенности восприятия.
Альбина увидела, как представителей разных народов и даже разных антропоморфных миров свозят в одно место.
Не как рабов.
Сначала — как избранных.
Им обещали сохранение.
Защиту.
Доступ к знаниям.
Продолжение рода.
— Они заключили договор, — сказала Альбина.
— Да.
— Какой?
— Их линии сохраняются. Взамен они участвуют в проекте.
— Каком проекте?
Попугай посмотрел на неё.
— Восстановления.
Она уже знала ответ.
— Эллы и Нифиллу.
— Да.
— Через новые тела.
— Да.
Альбина почувствовала тошноту.
— А те, кто отказались?
Видение стало темнее.
Одни жрецы уходили к другим народам и растворялись среди них.
Других лишали власти.
Третьих казнили.
Не потому, что они были слабее.
А потому, что отказывались признать установленный порядок.
— За поклонение своим богам? — спросила Альбина.
— За неподчинение единой системе.
— Но если Абсолют един...
Попугай закончил:
— ...то Он един во множестве Своём.
Альбина замерла.
— Что это значит?
Теперь ответил другой голос.
Гаруда.
Он появился в центре зала.
Крылья раскрылись за его спиной.
— Абсолют не становится множеством, разделяясь.
— А как?
— Проявляясь.
Перед ними возник белый свет.
Из него вышли тысячи цветов.
Красный.
Синий.
Золотой.
Зелёный.
Фиолетовый.
Каждый был отдельным.
Но все происходили из одного света.
— Единство не уничтожает различия, — сказал Гаруда. — Оно делает их возможными.
— А аннунаки?
— Они оставили идею Единого.
— Но убрали множество?
— Пытались.
— Зачем?
— Потому что множественные пути труднее контролировать.
Перед Альбиной появились символические храмы.
Множество школ.
Учений.
Путей.
Потом над ними возникла одна огромная башня.
Все дороги насильно поворачивали к ней.
— Они хотели, чтобы существовал один разрешённый путь?
— Один разрешённый посредник, — поправил Гаруда.
— Между человеком и Абсолютом?
— Да.
— И этим посредником были они?
— Или созданная ими система.
Альбина увидела, как не только духовные учения, но и знания о природе постепенно выстраиваются по тому же принципу.
Одна картина мира.
Один правильный способ измерять.
Один допустимый язык описания.
Всё, что не вписывалось, объявлялось заблуждением.
— Наука тоже? — спросила она.
— Любая система знания может превратиться в инструмент власти, — ответил Гаруда. — Если забывает, что модель не равна Мирозданию.
— Значит, проблема не в единобожии.
— Нет.
— А в монополии на истину.
— Именно.
Альбина вдруг увидела современный мир.
Люди смотрели в экраны.
Нейросети отвечали на вопросы.
Машины создавали изображения.
Алгоритмы предлагали решения.
За ними возникали квантовые сети.
Ещё быстрее.
Ещё сложнее.
Ещё могущественнее.
— Это тоже часть проекта? — спросила она.
Попугай ответил:
— Часть отвлечения.
— От чего?
Гаруда указал на её тело.
Альбина посмотрела на себя.
Кожа исчезла.
Под ней были не органы.
А свет.
Миллиарды линий.
Нервные узлы.
Генетические структуры.
Поля.
Слои памяти.
Огромная живая сеть.
Она уходила далеко за пределы тела.
К звёздам.
К мирам.
К чему-то ещё более огромному.
— Самая совершенная сеть уже создана, — сказал Гаруда.
— Человеческое тело.
— Тело древнего человека.
— Но наши тела другие.
— Повреждённые.
— Переделанные.
— Да.
Альбина смотрела на собственную внутреннюю сеть.
Некоторые участки были словно заблокированы.
На них стояли тёмные печати.
— Аннунаки?
— Да.
— Значит, искусственные сети нужны, чтобы мы забыли о своей?
— Не обязательно забыли полностью.
Попугай взмахнул крыльями.
— Достаточно, чтобы вы перестали её развивать.
Альбина вдруг заметила в собственной сети отдельную линию.
Синюю.
Она уходила в глубину лаборатории.
Туда, где находились две огромные капсулы.
В одной сияло холодное голубое тело.
В другой — золотое.
Элла.
Нифиллу.
Между ними находился пустой третий сосуд.
На нём горел знак.
Альбина подошла ближе.
На внутренней поверхности капсулы появилось её лицо.
Она отшатнулась.
— Нет.
Гаруда молчал.
— Что это?
Попугай ответил:
— Твоя программа.
— Какая?
— Продолжить линию.
— Чью?
— Новых аннунаков.
Альбина почувствовала, что не может дышать.
На другом экране появился Аркадий Петрович.
Но не такой, каким она знала его в школе.
За его человеческим телом стояла огромная световая фигура древнего библиотекаря.
— Поэтому я должна была найти его?
— Да.
— Я должна была...
Она не договорила.
— Ты ничего не должна, — сказал Гаруда.
— Но программа...
— Программа не судьба.
Альбина посмотрела на него.
— Тогда почему мои чувства кажутся настоящими?
— Потому что часть из них настоящая.
— А остальное?
— Импульс, которому дали имя любви.
Альбина закрыла лицо руками.
— Как отличить одно от другого?
Гаруда ответил:
— Настоящая любовь хочет видеть другого свободным.
— А программа?
— Хочет результата.
В лаборатории загорелись тысячи линий.
Роды.
Колена.
Генетические ветви.
Целая система, создававшаяся веками.
Альбина поняла наконец, что была не центром этого проекта.
Всего лишь одной из последних комбинаций.
Она посмотрела на пустую капсулу.
И впервые почувствовала не страх.
Гнев.
— Нет, — сказала она.
Лаборатория задрожала.
Попугай поднял голову.
— Ещё раз.
— Нет.
Тёмные линии внутри её тела начали трескаться.
— Громче.
Альбина посмотрела прямо на своё отражение.
— Я — не ваша программа.
Одна из печатей исчезла.
Свет прорвался наружу.
Гаруда улыбнулся.
— Вот теперь ты впервые сказала это сама.
Лаборатория начала разрушаться.
Альбина проснулась.
Рассвет.
Комната.
Подушка мокрая от слёз.
Она долго лежала неподвижно.
Потом подошла к зеркалу.
Сапфировые глаза смотрели на неё иначе.
В них впервые не было вопроса:
Кем я должна стать?
Теперь там был другой:
Кто я сама?
А в это же время в квартире Аркадия попугай внезапно проснулся, расправил крылья и произнёс:
— Первая печать снята.
Аркадий поднялся с кровати.
— Какая печать?
Попугай посмотрел в сторону окна.
— Альбина только что отказалась быть чьим-то будущим.
— И что теперь?
Птица помолчала.
— Теперь аннунаки поймут, что проект выходит из-под контроля.
Глава четырнадцатая
Колена стихий
Утро было ясным.
Альбина шла в школу и впервые за долгое время чувствовала не только тревогу, но и странную внутреннюю тишину. Будто где-то глубоко, под слоями страха, ожидания и чужой воли, открылся маленький чистый источник.
Небо было прозрачным.
Лёгкий ветер двигал верхушки деревьев.
Люди спешили по своим делам, не подозревая, что мир вокруг них по-прежнему держится на остатках очень древнего договора.
Альбина думала об Аркадии Петровиче.
Не как о части программы.
Не как о ключе.
А как о человеке, рядом с которым ей впервые захотелось быть собой.
И именно поэтому ей было страшнее всего.
В это же время Аркадий сидел дома за столом, а перед ним на раскрытой тетради ходил попугай.
— Ты обещал показать Хранилище колен, — сказал Аркадий.
— Не показать, — ответил попугай. — Объяснить.
— Начни с главного.
— С главного всегда тяжелее всего.
В золотистом свете появился Гаруда.
Он уже входил в квартиру так, будто это было не вторжение из иных слоёв Бытия, а обычный визит старого знакомого.
— Каждая жреческая линия, — сказал он, — хранила не власть в человеческом смысле, а способ согласования с одной из сил природы.
Аркадий взял ручку.
— Конкретнее.
— Тебе обязательно всё записывать?
— Я учитель.
— Это заметно.
Перед ними возникла сфера света, внутри которой постепенно раскрывалась схема древнего Хранилища.
Тысячи линий.
Тысячи родов.
Тысячи колен.
Но все они сходились к нескольким великим направлениям.
— Вот основные, — сказал Гаруда.
И первая линия засияла синим.
— Колено воды. Они управляли текучестью, памятью жидкостей, способностью среды хранить и передавать состояние. Не просто реками и морями — всем, что во Вселенной течёт, принимает форму и сохраняет отпечаток.
Вторая вспыхнула золотом.
— Колено огня. Они работали с преобразованием: тепло, звёздное горение, метаболизм, воля к переходу из одной формы в другую.
Третья стала зелёной.
— Колено растений. Создатели узоров. Настройщики роста, форм, симметрий, тех закономерностей, которые позже ваши науки назовут структурой материи.
Четвёртая потемнела и стала серо-серебряной.
— Колено камня. Устойчивость, кристалл, память форм, геометрия опоры, способность материи держать себя.
Пятая вспыхнула прозрачным ветром.
— Колено воздуха. Движение, дыхание, передача, резонанс, атмосферы миров и тонкие обмены между телами и пространством.
Шестая отозвалась фиолетовым звоном.
— Колено звука. Вибрация, имя, ритм, воздействие частоты на вещество и сознание.
Седьмая была белой.
— Колено света. Явление, проявление, направление внимания, тонкие законы видимости и сокрытия.
Восьмая отливала тёмно-синим.
— Колено памяти. Они удерживали связи между временами, жизнями, циклами, цивилизациями.
Девятая почти не имела цвета.
— Колено порога. Самое редкое. Те, кто умел работать с переходами между мирами, не нарушая равновесия.
Аркадий молчал.
Потом тихо спросил:
— И все вместе?
Гаруда ответил:
— Все вместе они составляли живой инструмент согласования Вселенной.
— То есть управляли ею?
— Слово «управляли» слишком грубое. Скорее — служили её внутренней гармонии.
Попугай добавил:
— Но для аннунаков это выглядело как власть.
Аркадий кивнул.
— Разумеется, они захотели собрать всё в одном теле.
Гаруда посмотрел на него внимательно.
— Именно.
Сфера изменилась.
Теперь линии колен начали втягиваться к центру, где возник человеческий силуэт.
— Аннунаки веками пытались собрать в одном организме все основные жреческие ключи.
— Зачем?
— Чтобы не зависеть от самих жрецов.
— И переписать законы природы под себя?
— Да.
Аркадий быстро записал и вдруг остановился.
— Подожди. Если Вселенная живая, разве она не сопротивлялась?
— Сопротивлялась, — сказал Гаруда.
И пространство вокруг них потемнело.
Они увидели молодую спиральную Вселенную — прекрасную и тревожную одновременно. В одном её секторе уже пульсировала чёрная болезнь антимира.
— После вторжения камней антимира вибрации Вселенной упали, — продолжил Гаруда. — Её ткани ослабли. И тогда в части миров возникло то, что можно назвать постапокалиптическим режимом выживания.
— Вселенная пыталась избавиться от чужеродных тел? — спросил Аркадий.
— Да. Всё инородное она стремится столкнуть к утилизатору.
— И аннунаки это поняли.
— Сразу.
Попугай щёлкнул клювом.
— Поэтому им нужны были новые тела. Адаптированные. Не только для жизни на Миргарде, но и для обхода самой реакции Вселенной.
Аркадий поднял глаза.
— И они предложили сделку.
— Жрецам, — сказал Гаруда. — Тем, кто уцелел.
Картина изменилась.
На огромной равнине стояли представители разных колен. Вода, огонь, ветер, камень, растения, память, звук, свет, порог — все были представлены людьми разных обликов, но в каждом чувствовалось нечто большее, чем просто человеческое происхождение.
Напротив стояли аннунаки.
Не как завоеватели.
Как переговорщики.
Это делало сцену ещё страшнее.
— Они сказали жрецам: Мир разрушен. Старые тела больше не пригодны. Вы не выживете. Мы дадим вам новые, более плотные, более устойчивые оболочки. А вы поможете нам стабилизировать часть пространства и восстановить порядок.
— Ложь, — сказал Аркадий.
— Полуправда, — поправил Гаруда. — Самая опасная её разновидность.
— Что получили жрецы?
— Выживание родов.
— А что получили аннунаки?
Попугай ответил:
— Сотрудничество в перестройке законов.
Сцена стала темнее.
Там, где раньше была живая ткань Вселенной, начали появляться искусственные вставки: зоны подавления, коридоры страха, системы иерархий, поля подчинения.
— Они хотели превратить часть Вселенной в автономную опухоль, — сказал Аркадий.
— Да.
— Со своими правилами.
— Да.
— Где сильный пожирает слабого.
— Да.
Аркадий сжал ручку.
— И часть жрецов согласилась.
Гаруда долго молчал.
— Да.
— Почему?
— Потому что у них были дети.
— Потому что хотели спасти линии.
— Потому что верили, что смогут переждать катастрофу и потом вернуть равновесие.
— И потому что испугались, — добавил попугай.
— Да, — тихо сказал Гаруда. — И потому что испугались.
— А отказавшиеся?
На этот раз ответ был коротким.
— Были уничтожены.
Аркадий закрыл тетрадь.
Ему вдруг стало тяжело дышать.
— Значит, Хранилище колен — это не архив.
— Нет, — ответил Гаруда. — Это компромисс с катастрофой.
В школе прозвенел первый звонок.
Альбина уже поднималась по лестнице.
Сердце билось странно.
Она знала, что после ночи в лаборатории мир уже не будет прежним.
И всё-таки, когда она увидела дверь кабинета физики, её охватило почти детское облегчение.
Аркадий Петрович был на месте.
Он стоял у окна, держа в руках журнал.
Увидев Альбину, он на мгновение замер.
Она тоже.
В этом взгляде было слишком много несказанного: страх, понимание, тревога, забота и новая осторожность.
Он первым нарушил молчание.
— Доброе утро, Альбина.
— Доброе утро, Аркадий Петрович.
— Как ты?
Она поняла, что вопрос не про сонливость и не про домашнее задание.
— Кажется... проснулась, — тихо сказала она.
В его глазах мелькнуло понимание.
Но он только кивнул:
— Это хорошо.
Начался урок.
Класс шумел, кто-то не выучил формулу, кто-то рисовал на полях, кто-то смотрел в телефон. Всё было как всегда. И в то же время совсем не как всегда.
Когда прозвенел звонок, Альбина осталась.
Остальные ушли.
В кабинете стало тихо.
— Вы уже знаете? — спросила она.
— Да.
— Я видела лабораторию.
— Знаю.
Она подошла ближе.
— Мне страшно.
Аркадий помолчал.
Потом очень спокойно ответил:
— Страшно — не значит поздно.
Альбина подняла на него глаза.
— Во мне действительно программа?
— Да.
Она побледнела, но не отвела взгляд.
— И во мне есть что-то настоящее?
На этот вопрос Аркадий ответил не сразу.
— Есть. Иначе ты бы не смогла сказать «нет».
У неё задрожали губы.
— Тогда что мне делать?
Аркадий посмотрел на неё так, как смотрят не на тайну, не на проект и не на средство спасения, а на человека.
— Учиться различать.
— Что?
— Где твой страх. Где чужая воля. А где ты сама.
Альбина кивнула.
— А вы мне поможете?
Он почувствовал, как внутри всё болезненно откликается на этот вопрос.
— Да, — сказал он. — Но только так, чтобы ты осталась свободной.
Она долго смотрела на него.
Потом очень тихо сказала:
— За это я вас и люблю.
Аркадий замер.
Но в её голосе уже не было прежней программы-приказа. Там была растерянность человека, который впервые говорит о собственном чувстве — и сам ещё не знает, насколько оно чисто.
Он ответил мягко:
— Тогда сначала спаси себя от тех, кто хочет назвать твоё чувство своей победой.
Альбина опустила голову.
— Хорошо.
Когда она ушла, Аркадий ещё долго стоял у окна.
Попугай дома, конечно, уже всё знал бы и обязательно сказал какую-нибудь колкость.
Но сейчас Аркадий впервые ясно понял:
спасти Альбину — значит не победить аннунаков силой.
Значит вернуть одному человеческому существу право быть не функцией, не носителем колена, не генетическим проектом, а собой.
А в глубинах Хранилища колен тем временем зажглась ещё одна линия.
И чьи-то голоса произнесли:
— Библиотекарь начал собирать утраченное.



Глава пятнадцатая
Сказки будущего
Прошло время.
Школа осталась позади.
Альбина больше не сидела за партой у окна и не поднимала руку на уроках физики. Она окончила школу, стала взрослой и теперь приходила к Аркадию Петровичу не как ученица.
Это изменило всё.
И ничего не изменило.
Потому что сапфировые глаза смотрели на него всё так же внимательно.
А он всё так же чувствовал, что где-то уже видел их.
Не один раз.
Не одну жизнь.
В тот вечер они сидели у Аркадия дома.
Попугай дремал на шкафу.
Кактус стоял на подоконнике и, судя по всему, делал вид, что совершенно не интересуется человеческими делами.
— Сегодня попробуем воду, — сказал Аркадий.
— Почему воду?
— Потому что Гаруда говорил: одна из твоих первых линий связана с памятью жидкости.
Альбина взяла стакан.
Простая вода.
Прозрачная.
Ничего особенного.
— И что делать?
— Не знаю.
Она рассмеялась.
— Отличный учитель.
— Я экспериментатор.
— А разница?
— Учитель делает вид, что знает ответ. Экспериментатор честно признаётся, что понятия не имеет.
Альбина закрыла глаза.
Держала стакан обеими руками.
Сначала ничего.
Потом поверхность воды дрогнула.
Не от движения.
Не от дыхания.
На ней появились круги.
Один.
Второй.
Третий.
Аркадий замер.
— Ты это делаешь?
— Не знаю.
Вода поднялась тонкой дугой.
Медленно.
Без брызг.
Она вытянулась над стаканом прозрачной нитью и зависла в воздухе.
Альбина открыла глаза.
Сапфировый свет в её радужках стал ярче.
— Аркадий...
— Не пугайся.
— Я не боюсь.
Вода начала менять форму.
Сначала шар.
Потом спираль.
Потом нечто похожее на цветок.
Кактус на подоконнике тихо произнёс в голове Аркадия:
— Она вспоминает.
Попугай открыл один глаз.
— Колено воды.
Альбина медленно опустила руки.
Вода вернулась в стакан.
Ни одной капли на столе.
Она долго молчала.
— Это была я?
— Да.
— Или программа?
Аркадий посмотрел на неё.
— Я думаю, впервые — именно ты.
Она улыбнулась.
И эта улыбка была совсем другой.
Без тревоги.
Без страха.
Без скрытого приказа.
Просто её.
Позже они вышли на балкон.
Ночь была тёплой.
Небо — глубоким и звёздным.
— Расскажите мне сказку, — сказала Альбина.
— Какую?
— Про будущее.
Аркадий задумался.
— Хорошо.
Он посмотрел на звёзды.
— Когда-нибудь войны закончатся.
— Совсем?
— Совсем.
— Даже между мирами?
— Даже между мирами.
— А аннунаки?
— Те, кто не сможет жить без страха и подчинения, вернутся туда, откуда пришли.
— В антимиры?
— Да.
— А остальные?
— Останутся.
— С людьми?
— Среди людей.
Альбина улыбнулась.
— И станут людьми?
— Возможно.
— Это трудно?
— Очень.
— Почему?
— Потому что человеком становятся не по форме тела.
Альбина задумалась.
— А по чему?
— По тому, что ты выбираешь, когда можешь причинить зло, но не причиняешь.
Она молчала.
Аркадий продолжил:
— Люди снова вспомнят, что когда-то были библиотекарями.
— И будут управлять Вселенной?
— Нет.
— Но раньше же управляли.
— Именно поэтому в этот раз должны научиться не управлять.
— А что делать?
— Согласовывать.
— С кем?
— Со всеми.
Он указал на звёзды.
— С растениями.
— С животными.
— С мирами.
— С Абсолютом?
— И с самими собой.
Альбина тихо сказала:
— Это будет красивое будущее.
— Если мы до него доживём.
— Мы уже жили слишком много раз.
— Значит, шанс есть.
Она рассмеялась.
Потом рассказала свою сказку.
В её будущем города были построены вокруг лесов, а не вместо них.
Реки снова были чистыми.
Люди умели разговаривать с животными.
Растения учили детей геометрии.
Киты хранили историю океанов.
Попугаи заседали на межпланетных советах и постоянно спорили.
— Неправда, — возмутился попугай из комнаты.
— Правда, — крикнула Альбина.
— Клевета.
Они оба рассмеялись.
Альбина продолжала:
— А ещё в моём будущем никто не рождается для выполнения чужой программы.
Аркадий перестал улыбаться.
— Это хорошее будущее.
— И любовь там тоже другая.
— Какая?
Она посмотрела на него.
— Не та, которая требует.
— А какая?
— Та, которая позволяет быть.
Аркадий долго ничего не говорил.
Потом ответил:
— Тогда я хочу жить именно в твоём будущем.
Они сидели до глубокой ночи.
Рассказывали друг другу сказки о мирах, которых ещё не существовало.
О людях, которые научились слышать звёзды.
О детях, которые помнили свои прошлые жизни, но не были пленниками этих воспоминаний.
О цивилизациях, которые перестали измерять силу способностью уничтожать.
О Вселенной, которая наконец перестала болеть.
Под утро они устали.
Альбина уснула первой.
Аркадий укрыл её одеялом.
Сам лёг рядом поверх покрывала.
Между ними не было ни страха, ни программы, ни древнего приказа.
Только близость двух людей, которые наконец могли не спешить.
Утром Альбина проснулась раньше.
Аркадий ещё спал.
Она смотрела на него и думала о том, что впервые за множество жизней им, возможно, не нужно ничего доказывать Вселенной.
Он открыл глаза.
— Доброе утро.
— Доброе.
Несколько секунд они просто лежали рядом.
Потом Альбина тихо спросила:
— А если мы снова всё потеряем?
Аркадий ответил:
— Тогда снова найдём.
— Откуда вы знаете?
Он улыбнулся.
— Мы же уже нашли.
Она обняла его.
И они ещё долго лежали молча.
Не потому, что не знали, что сказать.
А потому, что иногда слова только мешают услышать то, что и так понятно.
За окном начинался новый день.
На подоконнике кактус раскрыл маленький белый цветок.
Попугай посмотрел на него.
— Вода проснулась.
Кактус ответил:
— Следующим будет свет.
Попугай задумался.
— У неё?
— Нет.
— А у кого?
Белый цветок медленно повернулся в сторону Аркадия.
— У него.

Глава шестнадцатая
Колено света
Аркадий проснулся от света.
Не от солнца.
Солнце ещё только поднималось над домами, и его лучи едва касались занавесок.
Этот свет был другим.
Он исходил от людей.
Сначала Аркадий решил, что ещё спит.
Альбина лежала рядом, спокойно дышала, волосы рассыпались по подушке серебряными нитями.
Но вокруг её тела сиял второй силуэт.
Он был выше.
Тоньше.
Почти прозрачный.
Будто сама Альбина существовала одновременно в двух формах: одна — человеческая, другая — световая.
Аркадий не двигался.
Он боялся моргнуть.
Вторая форма Альбины была прекраснее любой человеческой красоты. Вокруг головы переливался сапфировый ореол, вдоль позвоночника шли тонкие линии света, а за плечами угадывались не крылья, а нечто похожее на раскрывающиеся пространства.
Аркадий прошептал:
— Что это?..
Альбина открыла глаза.
— Что?
— Не двигайся.
Она испугалась.
— Почему?
— Вокруг тебя...
Он замолчал.
Потому что теперь видел и себя.
В зеркале напротив кровати стоял обычный седой мужчина в очках.
А вокруг него — огромная фигура из бело-золотого света.
Она не помещалась в комнате.
Её голова словно уходила сквозь потолок.
В груди вращался светящийся шар.
Из рук расходились тонкие лучи, соединяясь с предметами, стенами, деревьями за окном.
Аркадий сел.
— Альбина...
— Что вы видите?
— Кажется, душу.
Попугай открыл глаза.
— Наконец-то.
Аркадий резко повернулся.
— Ты это видел всегда?
— Конечно.
— И молчал?
— Ты бы поверил?
Аркадий ничего не ответил.
Кактус на подоконнике раскрыл белый цветок.
— Колено света, — произнёс он внутри сознания Аркадия.
Альбина тоже села.
— Что значит Колено света?
Попугай расправил крылья.
— Он теперь видит истинные формы.
— Чьи?
— Всех.
Аркадий подошёл к окну.
На улице уже шли люди.
И мир изменился.
Старик с собакой имел вокруг себя мягкое зелёное сияние.
Женщина с пакетом — ярко-красное, тревожное.
Мальчик на велосипеде — золотистое.
У некоторых людей духовная форма почти совпадала с телом.
У других была намного больше.
А у некоторых она словно стояла рядом, не в силах войти внутрь.
Аркадий нахмурился.
— Почему они отделены?
Гаруда появился за его спиной почти бесшумно.
— Потому что тело не принимает их полностью.
Аркадий обернулся.
— Из-за переделки аннунаков?
— Да.
— Значит, душа больше тела?
— Почти всегда.
— Но не может действовать через него?
— Только частично.
Аркадий снова посмотрел на улицу.
Теперь он видел трагедию, которую раньше не замечал.
Огромные световые существа были заперты в слабых человеческих оболочках.
Некоторые словно спали.
Некоторые пытались пробиться наружу.
Некоторые уже почти забыли, что существуют.
— Это и есть человек? — спросил Аркадий.
— Нет, — сказал Гаруда. — Это то, чем он мог бы быть.
— А тело?
— Ограничитель.
— Всегда?
— Современное — почти всегда.
Альбина подошла ближе.
— Но были люди, которые преодолевали это?
Гаруда кивнул.
— Много раз.
Аркадий посмотрел на него.
— Кто?
— В вашей истории сохранились отдельные примеры.
Перед ними появилось видение.
Человек тренировался в одиночестве.
Быстрые движения.
Удары.
Дыхание.
Полное подчинение тела воле.
— Брюс Ли? — спросил Аркадий.
— В легендах о нём сохранилось главное, — ответил Гаруда. — Он пытался заставить тело перестать быть препятствием.
Аркадий видел удары по доскам, камню, резкие движения, почти невозможную скорость.
— Люди потом спорили, что из этого правда, а что миф, — продолжил Гаруда. — Но важнее не конкретный трюк.
— А что?
— Принцип.
— Тело можно обучить слушаться души.
— Да.
Видение сменилось.
Теперь перед ними был другой человек.
Он говорил.
Просто говорил.
А вокруг сидели люди.
Кто-то успокаивался.
Кто-то переставал чувствовать боль.
— Кашпировский? — спросил Аркадий.
— Вы называли это внушением, гипнозом, психотерапией, чудом.
— А что это было?
Гаруда пожал плечами.
— Разные случаи могли быть разными.
— Но принцип?
— Слово может менять тело.
Аркадий задумался.
— Не энергия?
— Слово тоже энергия, если за ним стоит структура смысла.
Альбина тихо сказала:
— Значит, тело можно переписать через сознание.
— Частично.
— А полностью?
— Вот к этому стремились древние люди.
Аркадий почувствовал знакомый холод.
— Внутренние технологии.
— Да.
Гаруда поднял руку.
Перед ними появились образы древних учителей разных эпох.
Не конкретные религиозные сцены, а силуэты людей, вокруг которых менялась реальность.
— Основатели великих духовных традиций, — сказал Гаруда, — в легендах часто окружены рассказами о чудесах.
— Хождение по воде, исцеления, пророчества...
— Именно.
— Ты утверждаешь, что всё это было буквально?
— Нет.
Аркадий удивился.
— Нет?
— Я утверждаю, что люди сохраняли память о возможностях сознания в форме легенд.
Попугай добавил:
— А легенда иногда точнее учебника.
Аркадий посмотрел на Гаруду.
— То есть человек может расширить возможности тела.
— Да.
— Сильно?
— Намного сильнее, чем привык думать.
— Почему тогда сейчас почти никто этого не делает?
Гаруда ответил:
— Потому что проще купить устройство, чем изменить себя.
Попугай добавил:
— Проще нажать кнопку, чем тренировать внимание десять лет.
Альбина улыбнулась.
— И проще спросить нейросеть, чем научиться думать?
Попугай посмотрел на неё.
— Ты быстро учишься.
Аркадий рассмеялся.
— Наконец-то я услышал от попугая критику технологий.
— Я не критикую технологии.
— А что?
— Леность.
Гаруда продолжил:
— Современный человек слишком часто отдаёт наружу то, что мог бы развить внутри.
— Память.
— Да.
— Воображение.
— Да.
— Навигацию.
— Да.
— Анализ.
— Да.
— Даже общение.
— Да.
Аркадий посмотрел на собственные руки.
Вокруг пальцев теперь сияли тонкие белые линии.
— Значит, Колено света позволяет видеть это?
— Не только видеть.
— А что ещё?
Гаруда ответил:
— Свет проявляет скрытое.
Аркадий поднял голову.
И в этот момент увидел нечто новое.
На груди одного прохожего внизу висела тёмная структура.
Не аура.
Не болезнь.
Она была похожа на металлического паука из чёрного света.
— Что это?
Гаруда стал серьёзным.
— Связь.
— С чем?
— С антимиром.
Аркадий напрягся.
— Паразит?
— След.
— Он опасен?
— Пока нет.
— А если усилится?
— Начнёт подталкивать человека к страху, гневу, ненависти.
Аркадий смотрел.
И видел, что таких следов много.
У кого-то один.
У кого-то десятки.
У кого-то ни одного.
— Господи...
— Он здесь ни при чём, — сказал попугай.
Аркадий проигнорировал его.
— Значит, люди буквально носят на себе связи с антимиром?
— Некоторые.
— Они знают?
— Обычно нет.
— Можно их убрать?
Гаруда долго молчал.
— Иногда.
— Как?
— Не силой.
— Тогда чем?
— Светом.
Аркадий посмотрел на свои ладони.
— Моим?
— Если научишься.
Альбина подошла ближе.
— И что он должен сделать?
Гаруда ответил:
— Сначала увидеть человека таким, каким тот был до страха.
Аркадий нахмурился.
— Зачем?
— Потому что свет не уничтожает тьму.
— А что делает?
— Показывает, что тьма никогда не была сущностью сама по себе.
— А чем?
— Отсутствием связи.
Аркадий снова посмотрел на улицу.
Теперь духовные формы людей казались ему не призраками.
Они были настоящими.
Гораздо более настоящими, чем тела.
И вдруг он понял главное.
Люди не были слабыми.
Они просто жили так, словно огромная часть их самих не существовала.
— Мы обленились, — сказал он.
Гаруда покачал головой.
— Не совсем.
— Тогда что?
— Вы забыли, что тело можно воспитывать не только спортом.
— А чем ещё?
— Вниманием. Дыханием. мыслью. нравственным выбором. дисциплиной. любовью.
Альбина тихо сказала:
— Душа тоже тренирует тело.
— Да.
Аркадий посмотрел на неё.
Вокруг её фигуры снова сиял сапфировый свет.
— А если тело однажды полностью начнёт слушаться души?
Гаруда улыбнулся.
— Тогда человек перестанет быть биомашиной.
— И станет древним человеком?
— Нет.
— Почему?
— Потому что нельзя вернуться назад.
— Тогда кем?
Гаруда посмотрел на них обоих.
— Новым.
Попугай расправил крылья.
— Вот этого аннунаки и не предусмотрели.
В комнате стало светлее.
Аркадий посмотрел на свои руки.
Белое сияние усилилось.
И впервые он увидел не только духовную форму Альбины.
Он увидел за ней ещё одну.
Далёкую.
Древнюю.
Элохимку у серебряного моря.
Она смотрела прямо на него.
И улыбалась.
Аркадий почувствовал, как память пытается открыться.
Но вместе с ней пришло другое ощущение.
Кто-то смотрел на них из-за границы света.
Очень давно.
Очень терпеливо.
И этот кто-то уже понял, что Колено света проснулось.

Глава семнадцатая
Белое и золотое
Колено света открылось не сразу.
Сначала Аркадий видел только сияние вокруг людей.
Потом — линии.
Потом — тени прежних форм.
А однажды утром, когда Альбина вошла в комнату, он увидел за ней целый мир.
Она остановилась у двери.
— Что случилось?
Аркадий не ответил.
За её плечами исчезла стена.
Исчез шкаф.
Исчезла маленькая квартира.
Вместо них перед ним возникло серебряное море.
Над горизонтом висели три голубоватые луны.
Белые башни поднимались прямо из воды, соединённые прозрачными мостами, а по берегу шли люди.
Все они были похожи на Альбину.
Белая кожа.
Серебристые или почти бесцветные волосы.
Сапфировые глаза.
Тонкие тела.
Спокойные лица.
— Элла, — прошептал Аркадий.
Альбина побледнела.
— Вы видите её?
— Да.
Попугай на спинке кресла поднял голову.
— Не сопротивляйся.
— Кому?
— Свету.
Аркадий закрыл глаза.
Но видение не исчезло.
Наоборот.
Стало яснее.
Он увидел Альбину другой.
Нет — не Альбину.
Ту, кем она была когда-то.
Она стояла на высокой террасе Эллы.
На ней было длинное белое одеяние, похожее не на ткань, а на течение света. Сапфировые глаза сияли так ярко, что в них отражались звёзды.
Вокруг неё двигались другие элохимы.
Все одинаково прекрасные.
Все белокожие.
Все голубоглазые.
Все почти бессмертные.
Но каждый обладал своим даром.
Одни могли ощущать движение звёзд.
Другие — изменять структуру воды.
Третьи — воздействовать на память пространства.
Четвёртые — входить в сон другого существа.
Альбина обладала редким даром.
Она слышала расстояния.
Аркадий не сразу понял, что это значит.
Но потом увидел.
Элохимка закрывала глаза — и могла почувствовать то, что происходило на другом конце мира.
Ещё дальше.
На другой планете.
В другой плотности.
Словно пространство для неё было не расстоянием, а музыкальным интервалом.
— Это была ты, — сказал Аркадий.
Альбина смотрела куда-то сквозь него.
— Я помню.
Её голос изменился.
— Что?
— Ветер.
— Какой ветер?
— На Элле он пах серебряной водой.
Аркадий почувствовал, как Колено света поворачивает видение.
Элла отдалилась.
Появилась другая планета.
Нифиллу.
Золотое небо.
Огненные пустыни.
Чёрные горы.
Города из бронзового камня.
И люди.
Теперь совсем другие.
Высокие.
Мощные.
С бронзовой кожей и золотыми глазами.
Волосы от тёмно-медных до цвета пламени.
Нифилимы.
Они двигались иначе, чем элохимы.
В них не было ледяного спокойствия Эллы.
Они были напряжёнными, быстрыми, полными внутренней силы.
— Их сверхспособности тоже отличались? — спросил Аркадий.
Попугай ответил:
— Полностью.
Нифилимы управляли энергией движения.
Они могли переносить огромные нагрузки.
Выдерживать жар.
Ускорять собственное восприятие.
Создавать импульсы силы.
Некоторые умели входить в огонь, не разрушаясь.
Другие меняли плотность тела.
Третьи могли кратковременно воздействовать на гравитацию вокруг себя.
— Поэтому смешение считалось невозможным, — сказал Аркадий.
— Не только невозможным, — ответил попугай. — Опасным.
Гаруда появился у окна.
— Две линии были слишком различны.
Аркадий повернулся к нему.
— Генетически?
— И генетически. И энергетически. И по способу связи с Абсолютом.
— Тогда почему ребёнок вообще родился?
Гаруда посмотрел на Альбину.
— Потому что любовь иногда соединяет то, что расчёт считает несовместимым.
Альбина закрыла глаза.
И снова увидела его.
Нифилима.
Того самого.
Он стоял среди золотых скал.
Бронзовая кожа.
Золотые глаза.
Огненные волосы.
Она знала его.
Всегда знала.
И всё-таки не могла вспомнить имя.
— Это он, — прошептала она.
Аркадий почувствовал, как что-то внутри него болезненно отозвалось.
Колено света вспыхнуло.
На миг его собственное отражение в зеркале изменилось.
Седые волосы исчезли.
Очки исчезли.
Кожа стала бронзовой.
Глаза — золотыми.
Альбина вскрикнула.
— Вы...
Аркадий увидел это тоже.
— Нет.
— Это вы.
— Не может быть.
Гаруда молчал.
Попугай сказал:
— Может.
Аркадий отступил.
— Я был нифилимом?
— В одной из линий воплощений, — ответил Гаруда.
— Тем самым?
— Этого свет пока не показал полностью.
Альбина смотрела на него и плакала.
— Я вас знала.
— Возможно.
— Нет. Я знала.
Гаруда поднял руку.
Видение изменилось снова.
Теперь появилась третья форма.
Аннунак.
Аркадий сначала не понял, что видит.
Существо было высоким, но согнутым.
Тело состояло из хитиновых пластин.
Несколько пар суставчатых конечностей прижимались к корпусу.
Голова вытянутая.
Глаза тёмные, многослойные.
Поверх тела — сложный костюм, который постепенно формировал знакомый антропоморфный силуэт.
Без костюма аннунак выглядел почти как гигантское насекомое.
Альбина отшатнулась.
— Это они?
— Сейчас — да, — ответил Гаруда.
— Почему они стали такими?
— Адаптация.
— К антимиру?
— К множеству антимиров разной плотности.
Попугай добавил:
— Тяжёлая среда рождает тяжёлое тело.
Гаруда продолжил:
— Их прежние антропоморфные формы не могли долго существовать в минусовых плотностях. Поэтому поколение за поколением они перестраивали себя.
— Добровольно?
— Сначала да.
— А потом?
— Потом уже не могли вернуться.
Аркадий смотрел на насекомоподобное существо.
— Поэтому они так одержимы древними линиями Эллы и Нифиллу.
— Именно.
— Они хотят снова стать такими, какими были.
— Да.
— И считают, что любовь между элохимкой и нифилимом — ключ.
— Да.
Альбина медленно сказала:
— Потому что первый раз только любовь смогла соединить несовместимые линии.
Гаруда кивнул.
— Их генетические лаборатории не смогли повторить этот результат.
— Почему?
— Они могут соединять гены.
— Но не любовь.
— Именно.
Аркадий усмехнулся.
— Вот ирония.
— Какая?
— Цивилизация, способная менять тела и переходить между плотностями, не может воспроизвести простое человеческое чувство.
Гаруда посмотрел на него.
— Потому что любовь не является технологией.
Попугай тихо добавил:
— И не подчиняется приказу.
В комнате стало тихо.
Аркадий понял.
— Поэтому они сталкивают нас снова и снова.
— Да.
— В разных воплощениях.
— Да.
— Чтобы однажды мы повторили тот древний союз.
— Да.
— И дали им биологический ключ к прежней форме.
— Именно.
Альбина сжала руки.
— Значит, все наши встречи были устроены ими?
Гаруда ответил не сразу.
— Не все.
— Какие тогда?
— Они могли создавать обстоятельства.
— Но не чувства?
— Никогда полностью.
Альбина посмотрела на Аркадия.
— Тогда откуда мы знаем друг друга?
Гаруда улыбнулся.
— Вот этого аннунаки до сих пор не понимают.
— Что?
— Почему души находят друг друга даже тогда, когда никто не строит им дорогу.
Аркадий почувствовал, как в груди становится тепло.
Не болезненно.
Спокойно.
— Значит, они хотят использовать то, что им не принадлежит.
— Да.
— Любовь.
— Да.
— Чтобы вернуть тело.
— Да.
Аркадий задумался.
— Но если они действительно смогут восстановить прежний облик...
— Это не сделает их прежними.
— Почему?
Гаруда указал на насекомоподобного аннунака.
— Потому что форма — только след сознания.
— То есть даже если дать им белую кожу или бронзовое тело...
— Внутри останется антимир.
Попугай сказал:
— Пока они не изменят себя.
Альбина тихо спросила:
— А они могут?
— Любое существо может, — ответил Гаруда.
— Даже они?
— Даже они.
— Тогда почему не делают?
— Потому что хотят изменить тело раньше сознания.
Аркадий невольно улыбнулся.
— Опять внешняя технология вместо внутренней.
Гаруда кивнул.
— Ты начинаешь понимать.
Колено света вспыхнуло сильнее.
Аркадий снова увидел две древние формы.
Элохимку.
Нифилима.
Но теперь между ними была не стена.
А множество жизней.
Средневековые города.
Пустыни.
Морские порты.
Леса.
Современные улицы.
Разные лица.
Разные тела.
В каждом времени они проходили рядом.
Иногда узнавали друг друга.
Иногда нет.
Иногда успевали сказать несколько слов.
Иногда жили рядом годами.
Иногда расходились через минуту.
Но между ними всегда оставалась тонкая серебряно-золотая нить.
— Вот причина, — сказал Гаруда.
Аркадий смотрел на неё.
— Какая?
— Не аннунаки возвращают вас друг к другу.
— Тогда кто?
— Вы сами.
Альбина подняла глаза.
— Зачем?
Гаруда ответил:
— Чтобы однажды закончить историю иначе.
— Как?
— Не дать любви стать инструментом.
Аркадий посмотрел на Альбину.
Она — на него.
И в этот момент оба поняли:
самая большая победа аннунаков была бы не в том, чтобы заставить их полюбить друг друга.
А в том, чтобы убедить их, будто любовь существует ради чьего-то проекта.
Колено света медленно погасло.
Комната вернулась.
Но перед тем как видение исчезло окончательно, Аркадий увидел на далёком краю света знакомое насекомоподобное лицо.
Оно наблюдало за ними.
И произнесло:
— Слияние приближается.
Аркадий сжал кулаки.
— Нет.
Гаруда посмотрел на него.
— Что?
Аркадий ответил:
— На этот раз никто не будет решать за нас, чем должна стать наша любовь.
Глава восемнадцатая
Первый человек
— Если элохимы и нифилимы были антропоморфами, — сказал Аркадий, — почему их сын оказался настолько важен?
Гаруда посмотрел на него так, словно вопрос был простым только с человеческой точки зрения.
— Потому что быть похожим на человека и быть человеком — не одно и то же.
Аркадий поправил очки.
— Начинается философия.
— Нет. Морфология.
Попугай оживился.
— Вот это тебе понравится.
Перед ними снова открылось видение.
Сначала — дерево.
Корни уходили глубоко в землю.
Ствол тянулся вверх.
Крона раскрывалась к небу.
Потом дерево постепенно превратилось в человеческую фигуру.
Ноги — корни.
Позвоночник — ствол.
Руки — ветви.
Голова — цветок, раскрытый вверх.
— Человек поставлен вертикально не случайно, — сказал Гаруда.
— Эволюция, — автоматически ответил Аркадий.
— Механизм не отменяет смысла формы.
— И какой смысл?
— Мост.
— Между чем и чем?
— Между плотностью и духом.
Аркадий посмотрел на человеческий силуэт.
— Землёй и небом?
— Если тебе нравится древнее выражение — да.
Попугай добавил:
— Корнями вниз. Сознанием вверх.
Аркадий усмехнулся.
— Красиво.
— Поэтому и запомнилось.
Гаруда показал животных.
Лошадь.
Льва.
Волка.
Собаку.
Оленя.
— Они тоже связаны с Абсолютом, — сказал он. — Но иначе.
— Почему?
— Их тела настроены прежде всего на горизонталь мира.
— Что это значит?
— Движение внутри природы.
— А человек?
— Связь между уровнями.
Аркадий нахмурился.
— Ты хочешь сказать, что четвероногие формы не способны воспринимать... как ты говорил?.. флюиды Абсолюта?
— Не в той полноте, в какой способна идеальная антропоморфная форма.
— А птицы?
Попугай гордо поднял голову.
— Осторожнее с ответом.
Гаруда едва заметно улыбнулся.
— У каждой формы свой канал. Но вертикальный антропоморфный организм обладает уникальным сочетанием.
— Каким?
— Земля под ногами. Небо над головой. Сердце между ними.
Аркадий замолчал.
Перед ним возникли десятки существ из разных миров.
Одни почти человеческие.
Другие — высокие и тонкие.
Третьи — с необычной кожей.
Четвёртые — с дополнительными органами.
Но во всех угадывалось одно направление.
Две ноги.
Вертикальная ось.
Свободные руки.
Голова наверху.
— Все гуманоидные организмы стремятся к этой форме? — спросил Аркадий.
— Не сознательно.
— Тогда как?
— Через развитие возможностей восприятия.
— И есть идеальная антропоморфная форма?
— Есть предел приближения.
— Но никто его не достигает?
— Почти никто.
Видение изменилось.
Появились элохимы.
Белокожие.
Сапфировоглазые.
Прекрасные.
Почти бесплотные в своём свете.
— Элла была слишком близка к духу, — сказал Гаруда.
Появились нифилимы.
Бронзовая кожа.
Золотые глаза.
Мощные тела.
Огненная сила.
— Нифиллу — слишком близка к материи.
— Поэтому они дополняли друг друга?
— Именно.
— А их ребёнок?
Гаруда поднял руку.
Между двумя народами появился мальчик.
Сначала маленький.
Потом юноша.
Потом взрослый мужчина.
Его кожа не была ни белоснежной, ни бронзовой.
Глаза переливались золотом и сапфиром.
Тело было сильным, но лёгким.
В нём словно уравновешивались два направления.
Вверх.
И вниз.
— Он впервые соединил обе линии естественным путём, — сказал Гаруда.
— Без лаборатории.
— Без вмешательства.
— Без настройки генов.
— Да.
Попугай тихо добавил:
— Через любовь.
Аркадий смотрел на юношу.
— Значит, он был первым человеком?
— В определённом смысле.
— Каким?
— Первым существом, в котором небесная и материальная линии встретились в равной степени.
— И это произошло естественно.
— Да.
— Поэтому аннунаки не смогли повторить его в лаборатории.
— Именно.
Аркадий медленно понял.
— Подожди.
Он посмотрел на Гаруду.
— Ты говоришь, что их генетическая линия началась с этого ребёнка?
— Да.
— Но тогда аннунаки первоначально были потомками естественного союза Эллы и Нифиллу?
— В древней форме — да.
— Значит, до падения они сами были почти людьми.
— Ближе к человеку, чем стали потом.
Аркадий сел.
— А после антимира потеряли эту форму.
— Постепенно.
— И теперь хотят вернуться.
— Да.
Альбина, которая всё это время молчала, тихо спросила:
— Поэтому им так нужны мужчина и женщина?
Гаруда повернулся к ней.
— Да.
— Не аппарат.
— Нет.
— Не капсула.
— Нет.
— А естественное рождение.
— Именно.
Аркадий сразу напрягся.
— То есть весь их проект...
— Попытка повторить то, что однажды произошло без них.
— Через материнское тело и отцовскую линию.
— Да.
— Чтобы новая форма родилась, а не была собрана.
— Да.
Попугай вздохнул.
— Они наконец поняли, что жизнь не любит сборочные инструкции.
Аркадий посмотрел на Альбину.
Её лицо стало серьёзным.
— И поэтому они заложили программу во мне.
— Да, — ответил Гаруда.
— Чтобы я захотела продолжить эту линию.
— Да.
— С ним.
Гаруда не ответил.
Не требовалось.
Аркадий встал.
— Нет.
Альбина посмотрела на него.
— Я ничего не говорила.
— Я говорю не тебе.
— А кому?
Аркадий посмотрел куда-то за пределы комнаты.
— Им.
Гаруда кивнул.
— Вот поэтому они и ошиблись.
— В чём?
— Они решили, что естественное рождение можно получить, если искусственно создать любовь.
Альбина тихо сказала:
— Но тогда оно уже не естественное.
— Именно.
Попугай щёлкнул клювом.
— Даже попугаю понятно.
Аркадий снова посмотрел на видение первого сына Эллы и Нифиллу.
— А что стало с его именем?
Гаруда помолчал.
— Его настоящее имя забыли.
— Совсем?
— Почти.
— Но образ сохранился?
— Да.
— Где?
Гаруда посмотрел на него внимательно.
— Во многих мифах.
Аркадий почувствовал, куда ведёт разговор.
— Адам?
— Одно из поздних имён образа первого человека.
— А Ева?
— Позднее дополнение к символу пары, способной продолжить человеческую форму.
Аркадий нахмурился.
— То есть в вашей версии аннунаки переписали древнюю историю?
— Внутри этой истории — да.
— Зачем?
— Чтобы люди думали, будто человечность появилась после их вмешательства.
— Хотя всё было наоборот.
— Именно.
Попугай добавил:
— Очень полезный способ власти: убедить пленника, что хозяин его создал.
Аркадий молчал.
Гаруда продолжил:
— Если народ верит, что обязан своей формой тем, кто его подчинил, сопротивление становится труднее.
— Поэтому образ первого человека был так важен.
— Да.
— Они присвоили себе роль создателей.
— Именно.
Альбина тихо спросила:
— А настоящая история?
Гаруда указал на мальчика между Эллой и Нифиллу.
— Настоящая история этой линии начиналась не с приказа.
— А с любви.
— Да.
— И не с технологии.
— Да.
— А с рождения.
— Да.
Аркадий вдруг понял ещё кое-что.
— Значит, древний проект аннунаков принципиально противоречив.
— Почему?
— Они хотят вернуться к естественной форме искусственным путём.
Гаруда улыбнулся.
— Теперь ты видишь.
— Они могут подобрать генетику.
— Да.
— Могут подготовить тело.
— Да.
— Могут создать обстоятельства встречи.
— Да.
— Но не могут приказать любви.
— Нет.
— И не могут приказать душе войти в новый организм.
— Нет.
— Потому что гены — только приёмники.
— Именно.
Альбина посмотрела на Аркадия.
— Тогда если когда-нибудь родится новый человек...
Аркадий сразу поднял руку.
— Не будем заканчивать эту мысль за них.
Она кивнула.
Гаруда одобрительно посмотрел на него.
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Ты начинаешь отличать будущее от проекта.
Видение первого человека стало ярче.
Его тело вдруг превратилось в цветок.
Корни уходили в тёмную материю.
Крона раскрывалась в звёзды.
А в центре, там, где у человека находилось сердце, сияла точка.
Не белая.
Не золотая.
Не синяя.
Всех цветов одновременно.
— Что это? — спросил Аркадий.
— То, ради чего форма вообще существует.
— Душа?
— Связь.
— С Абсолютом?
— Да.
Попугай тихо сказал:
— Вот почему идеального человека нельзя сконструировать.
— Почему?
— Потому что самое главное приходит не из лаборатории.
Аркадий смотрел на сияющую фигуру.
— И аннунаки всё ещё этого не поняли?
Гаруда ответил:
— Некоторые поняли.
— А остальные?
— Хотят ещё один эксперимент.
Альбина побледнела.
— Мы?
— Вы для них — возможность.
Аркадий сжал её руку.
Не как часть древней программы.
Не как будущий эксперимент.
Просто чтобы она почувствовала: рядом есть человек.
— Тогда у них проблема, — сказал он.
Попугай заинтересованно наклонил голову.
— Какая?
Аркадий посмотрел на Альбину.
— Первый человек родился потому, что его родители не позволили никому решать за них.
Альбина улыбнулась.
— Значит, если они хотят повторить историю...
— Им придётся смириться с тем, что история им не принадлежит.
Гаруда расправил крылья.
И впервые за долгое время рассмеялся.
— Вот теперь, библиотекарь, ты начинаешь понимать человека.
Глава девятнадцатая
Два солнца
О том, что произошло с первым сыном Эллы и Нифиллу, Гаруда долго не хотел говорить.
Он стоял у окна, и вечерний свет, проходя сквозь его крылья, ложился на стены комнаты такими тенями, каких не бывает от земных предметов. Они напоминали то ли ветви огромного дерева, то ли трещины на стекле, за которым начиналось другое небо.
Аркадий заметил, что попугай тоже молчит.
Это было уже тревожно.
— Значит, история закончилась плохо, — сказал он наконец.
Гаруда повернулся не сразу.
— Почти всякая история, которую потом называют великой, в своё время кому-нибудь казалась несчастьем.
Альбина сидела у стола, положив ладони на чашку с водой. Вода внутри давно остыла, но от её пальцев по поверхности время от времени разбегались едва заметные круги.
— Их разлучили? — спросила она.
Гаруда кивнул.
Но на этот раз никакого золотого видения не возникло.
Комната просто стала другой.
Так бывает во сне: стол остаётся столом, окно — окном, а ты уже знаешь, что находишься совсем не там, где только что сидел.
Аркадий увидел Эллу.
Белые башни стояли над серебряным морем, и три голубоватые луны висели в небе, как три холодных глаза. Но прекрасный город был непривычно тих.
В одном из храмов шёл суд.
Не человеческий.
Никто не кричал.
Никто не требовал крови.
Жрецы говорили спокойно, и именно это спокойствие делало происходящее страшным.
Они рассуждали о чистоте.
О сохранении линий.
О законах древних родов.
О невозможности смешения двух несовместимых природ.
Ребёнка почти не называли ребёнком.
Его называли следствием.
Нарушением.
Прецедентом.
Опасностью.
Альбина вздрогнула.
— Они хотели его убить.
— Они хотели исправить ошибку, — произнёс Гаруда. — Так они это называли.
На другой планете, на Нифиллу, происходило почти то же самое.
Жрецы огненного мира были громче, грубее, прямее, но смысл их слов не отличался.
Сын должен исчезнуть.
Не из ненависти.
Из страха перед тем, что появится второй такой ребёнок.
Потом третий.
Потом род, который однажды сможет спросить: зачем вообще существовали запреты?
И тогда оказалось, что Элла и Нифиллу, которые прежде боялись потерять друг друга, начали бояться совсем другого.
Потерять сына.
Его имя они дали тайно.
Элохим.
Не как имя народа.
Не как титул.
Как пожелание.
Как заклинание.
Как отчаянную надежду двух людей, которым уже никто не мог помочь.
— Силы небесные, — тихо сказала Альбина.
Гаруда посмотрел на неё.
— Так они вкладывали смысл в это имя. Пусть то, что выше законов жрецов, сохранит его.
Они понимали, что сами уйти не смогут.
За ними следили.
Каждый переход между мирами был отмечен.
Каждое перемещение контролировалось.
Но ребёнок ещё не принадлежал системе.
Его энергетическая структура не была внесена ни в один реестр.
Он существовал как невозможность, которая ещё не получила номера.
Именно этим родители воспользовались.
В старой части межмирового комплекса стоял телепорт.
Не тот, которым пользовались официальные путешественники.
Древний.
Почти забытый.
Он работал иначе.
Современные переходы требовали точки назначения.
Этот — мог выбросить живое существо туда, где пространство само найдёт для него место.
Аркадий поморщился.
— Без координат?
Попугай впервые вмешался:
— Иногда отсутствие координат — единственный способ не попасть туда, где тебя ждут.
Элла принесла сына ночью.
Нифилла уже ждал.
Не отец мира Нифиллу.
Так звали его самого — задолго до того, как имя планеты и имя человека смешались в последующих легендах.
Он держал мальчика на руках и не мог заставить себя отпустить.
Элла тоже.
Им дали меньше минуты.
Видение не было торжественным.
Никакой великой музыки.
Никаких речей.
Только двое родителей, которые понимали, что, вероятно, никогда больше не увидят своего ребёнка.
Элла прижала ладонь к его груди.
Нифилла коснулся лба сына.
И каждый вложил в него последнее, что мог.
Она — память.
Он — силу.
Потом они положили мальчика внутрь кольца телепорта.
Поле зажглось.
Ребёнок испугался.
Позвал мать.
Альбина закрыла глаза.
Аркадий почувствовал, как её пальцы сжали край стола.
В последнюю секунду Элла шагнула вперёд, будто собиралась броситься вслед.
Нифилла удержал её.
Не потому, что не хотел.
Потому что понимал: если они войдут вместе, система обнаружит переход.
Так они и остались.
По разные стороны света.
А их сын исчез.
В этой жизни они больше не встретились.
Пространство проглотило мальчика без звука.
Не было дороги.
Не было туннеля.
Сначала тьма.
Потом жар.
Потом свет такой силы, что всякое человеческое зрение ослепло бы мгновенно.
Элохим оказался там, где ещё только рождалась будущая Солнечная система.
Но она была иной.
Аркадий увидел её и даже забыл, что хотел задавать вопросы.
В центре находились два светила.
Одно — огромное, старое, золотисто-белое.
Другое — меньше, ярче, молодое, с голубоватым оттенком.
Они двигались в сложном танце вокруг общего центра.
Древние обитатели той системы называли их просто:
ОТЕЦ и СЫН.
Не богами.
Не владыками.
Скорее двумя началами.
Старший свет давал устойчивость.
Младший — изменение.
Между ними рождались миры.
Некоторые ещё были раскалёнными.
Некоторые представляли собой кольца материи.
Другие уже успели остыть и покрыться океанами.
Элохим появился недалеко от одного из таких миров.
Видение приблизилось.
Венера.
Но не та Венера, которую знал Аркадий.
Не раскалённый шар под давлением ядовитой атмосферы.
Древняя.
Живая.
С тёплыми морями.
Высокими облаками.
Островами, заросшими серебристой травой.
Городами, построенными не вверх, а кругами вокруг воды.
Жители Венеры встретили ребёнка возле одного из храмов двух солнц.
Они были антропоморфны, но отличались от обоих его народов.
Их кожа имела жемчужно-медный оттенок.
Глаза были большими, янтарными.
Волосы — тёмными, с зеленоватым блеском.
Они не испугались мальчика.
Не стали спрашивать, чей он.
Не измеряли его кровь.
Они просто увидели ребёнка, появившегося возле священного круга во время восхода обоих солнц.
А потому решили, что его прислало само небо.
В храме ОТЦА и СЫНА не было изображений богов.
Только два отверстия в крыше.
Утром через одно проходил луч старшего светила.
Через второе — молодого.
Два луча пересекались в центре зала.
И однажды там стоял Элохим.
Белое и золотое встретились на его лице.
Сапфир и огонь — в глазах.
Жрецы Венеры долго смотрели на ребёнка, а потом старейший из них произнёс:
— Третий.
Никто не понял.
Кроме самого ребёнка.
Хотя он ещё почти не умел говорить.
Он чувствовал, что это слово значит не число.
Это означало:
тот, кто соединяет два.
Так Элохим оказался среди жителей древней Венеры.
Он рос быстро.
Не телом — временем.
У элохимской линии было собственное отношение к возрасту, у нифилимской — другое, а смешение породило странный ритм: годы могли проходить почти незаметно, а потом один день изменял его больше, чем несколько десятилетий.
Венерианцы научили его культу двух солнц.
Но слово «культ» Аркадий понял неправильно.
Здесь никто не кланялся звёздам.
Их изучали.
Слушали.
Наблюдали, как свет двух солнц воздействует на воду, растения, память, рождение и смерть.
ОТЕЦ считался принципом формы.
СЫН — принципом движения.
А жизнь возникала между ними.
Элохим быстро понял то, чего не замечали сами венерианцы.
Эти два светила были похожи на его родителей.
Элла — светлая, холодная, хранящая форму.
Нифилла — огненный, движущийся, преобразующий.
И впервые он осознал свою природу.
Он не был ошибкой.
Он был переходом.
В нём соединялось то, что другие считали несовместимым.
Вода не уничтожала огонь.
Дух не отвергал материю.
Сила не разрушала гармонию.
Они могли существовать в одном теле.
Из этого открытия позже возникнет целая цивилизация.
Сначала — несколько учеников.
Потом — род.
Потом — народ.
Люди, которые захотят быть похожими на него.
Некоторые будут соединять линии естественным образом.
Другие попытаются воспроизвести его способности технологиями.
Третьи объявят себя его наследниками, даже не имея с ним родства.
Пройдут эпохи, и имя Элохима станет титулом.
Потом — названием силы.
Потом — частью мифа.
А ещё позже его потомки будут называть себя аннунаками.
Аркадий медленно снял очки.
— Значит, они начинались не как захватчики.
Гаруда посмотрел на два солнца, сиявшие над древней Венерой.
— Никто не рождается захватчиком.
И в этой фразе было что-то настолько простое, что Аркадий не решился спорить.
— Тогда где началось падение?
Гаруда долго молчал.
Венера перед ними всё ещё была прекрасной.
В океане отражались два солнца.
Мальчик, выросший между ними, сидел на берегу и смотрел на их свет.
— Здесь, — наконец произнёс Гаруда. — Но не тогда, когда они научились соединять кровь.
Аркадий ждал.
— А когда решили, что право соединять принадлежит только им.
Старое солнце медленно уходило за горизонт.
Молодое оставалось над водой.
И впервые на лице Элохима появилась тень.
Не злая.
Не тёмная.
Просто человеческая.
Страх потерять то, что однажды было подарено ему случайностью.
Гаруда смотрел на него с печалью.
— Падение всегда начинается раньше преступления. Иногда за тысячи лет.
— С чего?
— С мысли, что дар можно превратить в собственность.
Комната вернулась.
Но два солнца ещё некоторое время отражались в стекле окна.
Альбина подошла ближе.
— Он когда-нибудь снова увидел родителей?
Гаруда покачал головой.
— В той жизни — нет.
Она опустила глаза.
— Тогда он всю жизнь их искал?
— Сначала родителей.
— А потом?
Гаруда посмотрел на неё и Аркадия.
— Способ снова соединить то, что было разлучено.
Попугай тихо переступил по спинке кресла.
— И вот тут начинается настоящее несчастье.
За окном мерцала одна-единственная земная звезда.
Но Аркадию ещё долго казалось, что их две.
Глава двадцатая
Золотой народ
На древней Венере не было царей в земном понимании.
Там вообще плохо понимали власть как право одного существа распоряжаться жизнью другого.
Городами управляли советы домов, водой — хранители источников, садами — те, кто умел слышать растения, а важнейшие решения принимались только после того, как два человека — Отец клана и Сын клана — садились друг напротив друга и долго молчали.
Аркадий Петрович, увидев это впервые, не удержался:
— Удобная форма государственного управления. Пока они молчат, остальные хотя бы ничего не испортят.
Попугай, сидевший на краю стола, одобрительно прищурился.
Гаруда не улыбнулся.
Он смотрел куда-то дальше комнаты, туда, где над бирюзовыми морями древней Венеры поднимались два солнца.
ОТЕЦ появлялся первым.
Огромный, золотисто-белый, спокойный.
СЫН всходил позднее — меньше размером, ярче, с едва заметным голубым пламенем по краям.
Когда оба светила находились над горизонтом, тени становились двойными. Камни отбрасывали две тени, деревья — две, и человек тоже.
Древние венерианцы говорили, что одна тень принадлежит телу, а вторая — тому, кем человек ещё только может стать.
Элохим любил часы двух теней.
Он вырос на Венере, почти не помня лиц родителей.
Иногда во сне к нему приходила женщина с белой кожей и сапфировыми глазами. Она стояла на берегу серебряного моря и звала его по имени.
Иногда появлялся мужчина, похожий на пламя, заключённое в человеческую форму.
Но стоило Элохиму проснуться — лица рассыпались, оставляя только тоску.
Венера стала ему домом не потому, что заменила утраченное.
Настоящий дом ничего не заменяет.
Он просто однажды перестаёт спрашивать, откуда ты пришёл.
Сначала Элохим был чужаком.
Потом учеником.
Потом человеком, к которому стали приходить за советом.
А спустя долгие эпохи его кровь смешалась с кровью венерианских родов.
И тогда произошло то, чего никто не рассчитывал.
Потомки изменились.
Не сразу.
Не за одно поколение.
Кожа постепенно приобрела мягкое золотое сияние, словно впитала свет двух солнц. Она не блестела металлом — скорее казалось, что под ней живёт слабый рассвет.
Глаза стали голубыми.
Не сапфировыми, как у чистых элохимов, а ясными, небесными, иногда почти прозрачными.
Волосы чаще всего были тёмно-золотыми или медовыми.
Но главное изменение происходило не с внешностью.
Новый народ необычайно легко чувствовал связь между поколениями.
Ребёнок мог во сне видеть память прадеда.
Мать чувствовала опасность, грозившую сыну на другом конце планеты.
Старики перед смертью иногда передавали потомкам не слова, а целые участки пережитого — запахи, картины, чувства, даже навыки.
Элохим понял это раньше остальных.
Его наследники соединяли то, что прежде существовало отдельно.
Память Эллы.
Силу Нифиллу.
И особое венерианское чувство двух солнц — умение видеть мир одновременно глазами прошлого и будущего.
Так появился Золотой народ.
Аркадий смотрел на них сквозь свет Колена и невольно думал о том, как странно человечество представляло себе золотой век.
Люди воображали дворцы.
Изобилие.
Бессмертие.
А здесь золотым было прежде всего умение не разрывать связь.
Между отцом и сыном.
Между живыми и умершими.
Между человеком и его будущим.
— Поэтому у них существовал культ Отца и Сына? — спросил он.
Гаруда поправил:
— Не культ в вашем позднем смысле. Скорее принцип.
На площади одного из венерианских городов стояли две пустые каменные кафедры.
На рассвете на одну садился Отец клана.
На другую — Сын.
Отец не обязательно был биологическим отцом Сына.
И Сын не всегда был молод.
Это были роли.
Отец хранил то, что уже проверено временем.
Сын представлял то, что ещё только хочет родиться.
Ни один не мог принять великого решения без другого.
Если Отец становился слишком сильным, общество превращалось в камень.
Если власть полностью переходила к Сыну — мир рисковал потерять память и броситься в будущее, не понимая цены своих желаний.
Поэтому два солнца над Венерой были не объектами поклонения.
Они были напоминанием.
Старшее светило говорило:
помни.
Младшее отвечало:
становись.
А человек между ними должен был научиться не предавать ни одно из двух.
Альбина долго смотрела на видение.
— Красиво.
В её голосе было что-то печальное.
— Потому и не сохранилось, — сказал попугай.
Аркадий бросил на него взгляд.
— Ты можешь хотя бы иногда не портить момент?
— Я его углубляю.
Гаруда продолжал, не обращая внимания на них.
Со временем сам Элохим стал первым Отцом клана.
Не правителем.
Не богом.
Именно Отцом.
Он прожил необычайно долго.
В его теле соединялись линии, предназначенные для разных миров, и старение действовало на него странно: десятилетиями он почти не менялся, потом за несколько лет мог поседеть, а после снова словно возвращал себе прежнюю силу.
Но важнее было другое.
У Элохима родился сын.
Не первый ребёнок.
Но первый, в ком венерианцы увидели полное продолжение его дара.
Мальчика назвали Солнечным.
Настоящее его имя давно исчезло из памяти времён.
В хрониках осталось только обозначение:
Сын Отца.
Именно тогда принцип двух светил превратился в общественный закон.
Отец и Сын.
Память и возможность.
Корень и цветок.
Прошлое и грядущее.
Венера расцвела.
Города протянулись вдоль морей.
В садах выращивали растения, способные менять цвет в зависимости от движения звёзд.
Храмы служили обсерваториями.
Дети изучали музыку раньше счёта, потому что считалось: число без ритма ведёт к мёртвой науке.
А взрослый человек не имел права учить других, пока не мог хотя бы несколько минут в день молчать так, чтобы услышать собственную мысль прежде, чем она превратится в слово.
Аркадий вздохнул:
— Половину педагогических советов это правило уничтожило бы мгновенно.
Альбина засмеялась.
И даже Гаруда на этот раз слегка улыбнулся.
Но потом свет изменился.
На горизонте древней Венеры появились точки.
Сначала маленькие.
Потом они стали кораблями.
Не венерианскими.
Аркадий уже знал их линии.
Тёмные, вытянутые, слишком совершенные.
— Элла–Нифиллу, — произнёс он.
Гаруда кивнул.
Аннунаки нашли мальчика, которого когда-то потеряли жрецы двух миров.
Точнее — уже не мальчика.
Они нашли его потомков.
Золотой народ.
Для одних аннунаков это оказалось чудом.
Для других — оскорблением.
Плод запретного союза не только выжил.
Он создал цивилизацию.
И эта цивилизация обладала тем, чего на Элле и Нифиллу пытались добиться законами, селекцией, вычислениями и запретами.
Устойчивым соединением двух начал.
— Они захотели вернуть Элохима? — спросила Альбина.
Гаруда посмотрел на неё с грустью.
— Хуже.
— Что может быть хуже?
— Они захотели понять, почему он получился.
Венерианцев начали посещать послы.
Сначала вежливые.
Они приносили знания.
Карты звёзд.
Новые материалы.
Методы лечения.
Сведения о далёких мирах.
Они рассказывали, что Элохим происходит от двух великих народов и что его возвращение могло бы примирить древнюю вражду.
Элохим выслушивал их.
Благодарил.
Но не уходил.
Однажды посол Эллы спросил его:
— Разве ты не хочешь увидеть землю своей матери?
Элохим долго молчал.
Потом ответил:
— Хочу.
— Тогда почему остаёшься?
Он посмотрел на своих детей, игравших у воды.
На золотые дома.
На два солнца.
— Потому что тоска по прошлому ещё не делает прошлое домом.
Послы Нифиллу пробовали иначе.
Они говорили о крови.
О силе.
О праве наследования.
Элохим отвечал:
— Кровь — это дорога, по которой пришла жизнь. Но человек не обязан всю жизнь идти обратно.
И тогда аннунаки начали изучать его народ издалека.
Запоминали роды.
Следили за браками.
Составляли карты наследования.
И впервые у кого-то из них возникла мысль, ставшая позднее одной из самых опасных в их истории:
если естественное соединение двух линий произошло один раз, его можно повторить.
Не любовью.
Не судьбой.
А системой.
Гаруда остановил видение.
— Вот здесь наши дороги снова расходятся, — сказал он.
Аркадий нахмурился.
— Почему?
— Потому что для Золотого народа связь была даром.
— А для аннунаков?
— Формулой.
За окном квартиры шёл обычный земной дождь.
Капли стекали по стеклу, и в каждой на мгновение отражались два солнца, которых давно уже не было над Солнечной системой.
Альбина подошла к окну.
— Что случилось с Венерой?
Никто не ответил сразу.
Попугай отвернулся.
Гаруда сложил крылья.
И Аркадий понял: следующая часть истории будет значительно хуже предыдущей.
— Второе солнце исчезло, — сказал наконец Гаруда. — А вместе с ним закончилась эпоха двух теней.
В комнате сделалось холодно.
— Куда оно делось?
Гаруда посмотрел на него.
— Не делось.
Он произнёс это тихо.
— Его убили.
Глава двадцать первая
Пепел двух солнц
Гаруда не сразу показал им гибель системы.
Сначала была тишина.
Та самая тишина, которая бывает за несколько мгновений до грозы, когда птицы уже знают то, чего человек ещё не слышит.
Два солнца стояли над Венерой.
ОТЕЦ — большой, тёплый, древний.
СЫН — молодой, более яркий, почти голубой по краям.
Золотой народ начинал новый день.
В храмах открывались световые проёмы. В садах дети собирали прозрачные плоды. По каналам шла вода, отражая два солнечных диска так спокойно, словно ничто во Вселенной не умело умирать.
Элохим находился на высокой террасе.
Он стал старше.
Не слабее — просто древнее.
В золотой коже уже проступал мягкий серебристый оттенок, а голубые глаза постепенно приобретали ту прозрачность, которая появляется у существ, слишком долго смотревших на время.
Он первым почувствовал изменение.
Не увидел.
Не услышал.
Почувствовал.
Словно где-то далеко лопнула струна, на которой держалась гармония всей системы.
Вода в бассейнах задрожала.
Растения одновременно повернули листья к одному участку неба.
Птицы перестали петь.
А потом появились камни.
Они вошли не со стороны пространства.
Они словно продавили его.
Чёрные тела без отражений, без бликов, без собственной формы. Свет двух солнц падал на них и не возвращался.
Аркадий, наблюдавший видение через Колено света, невольно отступил.
— Камни антимира.
Гаруда ничего не ответил.
Это было очевидно.
За ними пришло другое.
Сначала — тени.
Потом — огромные силуэты.
Чёрные драконы.
Не сказочные животные, а космические существа, настолько древние и тяжёлые, что человеческий ум сам выбирал для них знакомый образ.
Длинные тела.
Чёрные крылья, будто вырезанные из мёртвого пространства.
Глаза цвета тлеющего металла.
Они двигались вслед за камнями антимира, питаясь их полем, словно падальщики, прилетевшие туда, где ещё даже не началась смерть.
Навстречу им поднялись белые драконы.
И тогда Гаруда впервые склонил голову.
Не перед Элохимом.
Не перед солнцами.
Перед ними.
Белые защитники системы появились из сияния между двумя звёздами.
Они были огромны.
Их чешуя отражала свет ОТЦА, а края крыльев горели голубым пламенем СЫНА.
Никто на Венере не отдавал приказ.
Драконы не принадлежали венерианцам.
Они принадлежали самой системе.
Старые хранители.
Живые силы равновесия.
Когда первый белый дракон столкнулся с чёрным, пространства между ними не осталось.
Мир вспыхнул.
Не огнём.
Законами.
На несколько мгновений перестала существовать привычная гравитация.
Потом время.
Потом расстояние.
Аркадий увидел, как звёздный свет изгибается в невозможные фигуры и возвращается туда, откуда ещё не успел выйти.
— Это война? — тихо спросила Альбина.
— Хуже, — ответил Гаруда. — Война идёт между существами. Здесь дрались способы существования.
Белые драконы защищали порядок, в котором одна жизнь могла сосуществовать с другой.
Чёрные не знали сосуществования.
Только поглощение.
И за ними стояло нечто ещё.
Аркадий увидел далёкие тёмные корабли.
Они не вступали в бой.
Ждали.
Попугай на его плече тихо произнёс:
— Аннунаки всегда хорошо умели ждать, пока кто-нибудь другой истечёт кровью.
Битва длилась дольше человеческой истории и меньше одного мгновения — смотря откуда смотреть.
Два солнца изменили орбиты.
СЫН получил удар первым.
На его поверхности появилась чёрная рана.
Белые драконы пытались закрыть её собственными телами.
Они входили в тёмный разлом и исчезали.
Один.
Второй.
Десятый.
Сотый.
Но камни антимира продолжали падать.
Свет молодого солнца дрогнул.
Элохим стоял на Венере и смотрел вверх.
Вокруг него плакали люди.
Никто ещё не понимал, что именно они теряют.
СЫН вспыхнул в последний раз.
Так ярко, что на Венере на несколько мгновений исчезли все тени.
А потом его не стало.
Небо оказалось наполовину пустым.
ОТЕЦ остался один.
Аркадий почему-то вспомнил комнату после смерти близкого человека — когда всё находится на прежних местах, но сама геометрия дома уже другая.
Так выглядела теперь Солнечная система.
Неправильная.
Осиротевшая.
Белые драконы продолжали сражаться.
Пока не исчез последний.
Чёрных тоже почти не осталось.
Они погибали не так, как живые существа. Их тела распадались на тяжёлые фрагменты, и некоторые из этих фрагментов ещё тысячелетиями будут падать на планеты, заражая местное пространство слабым эхом антимира.
Когда всё закончилось, не было победителей.
Только обломки.
Мёртвые корабли.
Остывающие поля.
Пыль.
И одно солнце там, где прежде было два.
Тогда появились аннунаки.
Их корабли вошли в систему осторожно.
Не как армия.
Как спасатели.
Они передавали сигналы бедствия.
Рассказывали, что сами потеряли миры.
Что их цивилизация стала жертвой той же катастрофы.
Что они ищут убежище.
На Венеру они высадились в антропоморфных скафандрах.
Высокие фигуры.
Красивые пропорции.
Почти человеческие лица.
Глаза, за которыми ничего нельзя было прочитать.
Но Элохим узнал их прежде, чем первый гость снял шлем.
Он помнил Эллу.
Помнил Нифиллу.
Помнил тех, кто когда-то называл его ошибкой.
И теперь видел их потомков.
Слишком поздних.
Слишком изменившихся.
Когда один из прибывших на мгновение расстегнул внешний слой скафандра, Элохим увидел под ним настоящее тело.
Плоское.
Тяжёлое.
Закованное в тёмный хитин.
С суставчатыми конечностями и сегментированным корпусом.
Форма, возникшая после долгой жизни в низких плотностях.
Она напомнила ему земное насекомое, которое он увидит намного позже.
Таракана.
Не потому, что аннунаки были насекомыми в земном смысле.
Потому, что их тела научились выживать там, где красота уже ничего не значила.
Элохим понял всё.
Они не пришли спасаться.
Они пришли туда, где больше некому было их остановить.
В ту же ночь на Венере открылось Хранилище переходов.
Элохим собрал Отцов и Сынов кланов.
Никаких длинных речей не было.
Слова в такие часы только отнимают время.
Он показал им Миргард.
Молодую Землю.
Леса.
Реки.
Людей, едва вышедших из первобытно-общинной жизни.
Мир был грубым.
Незрелым.
Но живым.
И главное — достаточно далёким от разрушенного центра системы.
Золотой народ уходил волнами.
Сначала дети.
Потом хранители памяти.
Потом женщины и старики.
Последними — те, кто мог удерживать переходы открытыми.
Элохим покинул Венеру почти последним.
Перед уходом он стоял на площади двух солнц.
Теперь на небе было одно.
Кафедра Сына оставалась пустой.
Он коснулся её ладонью.
И тихо сказал:
— Память останется, даже если исчезнет небо.
Потом ушёл.
Венера замолчала.
Аннунаки нашли почти пустой мир.
А Золотой народ оказался на Миргарде.
Земные племена увидели пришельцев и не смогли назвать их людьми.
Слишком высокими казались их знания.
Слишком необычным был цвет кожи.
Слишком спокойно они обращались с огнём, водой, камнем и звёздными циклами.
Их называли по-разному.
Пришедшими из моря.
Сошедшими с неба.
Детьми Солнца.
Богами.
А позже появилось имя:
атланты.
Они не построили цивилизацию с нуля.
Они ускорили уже существующую.
Научили считать движение звёзд.
Обрабатывать камень.
Строить города.
Понимать пропорцию человеческого тела.
Слушать музыку чисел.
Различать красоту не как украшение, а как признак согласования формы.
Проходили века.
Поселения становились городами.
Города — государствами.
А память о венерианском прошлом постепенно превращалась в миф.
Именно из этих ранних культур позднее поднимется тот мир, который Аркадий знал как древнегреческий.
Не в точности.
Не сразу.
Но след останется.
В колоннах.
В пропорциях храмов.
В стремлении придать богам человеческий облик.
В истории о золотом веке, который существовал когда-то до нынешнего человечества.
И среди пришедших с Венеры была одна, чьё имя пережило всех остальных.
Дочь Элохима.
Она родилась ещё под двумя солнцами.
Её кожа сияла золотом.
Глаза были чисто голубыми.
Волосы — светлыми, почти медовыми.
На Венере её имя звучало иначе.
Но земные люди произнесли его так, как смогли:
Венера.
А позднее другие народы дадут ей другие имена.
Она станет богиней.
Женщиной.
Планетой.
Утренней звездой.
Легендой о красоте.
Но вначале была просто дочерью человека, который однажды потерял родителей, два солнца и родной мир — и всё же сумел сохранить народ.
Альбина долго смотрела на золотую женщину.
Что-то в её лице казалось знакомым.
— Она была главной среди атлантов?
Гаруда ответил не сразу.
— Не главной. Такие слова пришли позже. Она была той, к кому прислушивались, когда остальные уже начинали кричать.
Аркадий улыбнулся.
— Значит, самой главной.
Гаруда тоже улыбнулся, но печально.
— Возможно.
За окном наступал вечер.
Одно солнце медленно уходило за дома.
И Аркадий вдруг подумал о том, насколько естественным кажется человеку небо с одним светилом.
Мы быстро привыкаем даже к последствиям катастрофы.
Настолько быстро, что начинаем считать их устройством мира.
Попугай словно услышал эту мысль.
— Потому память и нужна, — сказал он.
— Чтобы помнить два солнца?
— Чтобы понимать: то, что существует сейчас, не обязательно существовало всегда.
Аркадий посмотрел на Альбину.
В её сапфировых глазах ещё отражался свет древней Венеры.
А далеко за пределами человеческого зрения аннунакские корабли уже меняли курс.
На Миргард.

Глава двадцать вторая
Последний рассвет Отца
Гибель пришла не из темноты.
Она пришла среди белого дня, когда над Венерой стояли оба солнца.
ОТЕЦ висел высоко — огромный, золотисто-белый, спокойный, почти неподвижный для человеческого глаза.
СЫН шёл ниже, моложе и ярче, окружённый голубоватым огнём.
На площадях городов две тени пересекались, как это происходило тысячи поколений подряд. Дети Золотого народа играли между ними, не подозревая, что видят последний день старого неба.
Первой замолчала вода.
Во всех венерианских бассейнах, каналах и внутренних морях она вдруг стала совершенно гладкой.
Ни одного круга.
Ни одной ряби.
Будто планета перестала дышать.
Потом умолкли птицы.
И лишь после этого Элохим поднял голову.
Он был уже стар.
Не по телу — тело по-прежнему сохраняло почти юношескую силу, — но в его глазах накопилось слишком много времени.
Он почувствовал приближение катастрофы раньше, чем её увидели обсерватории.
На краю системы появилась чёрная полоса.
Сначала её приняли за пустоту между звёздами.
Но пустота не движется.
Полоса росла.
Она состояла из тысяч камней антимира.
Они не отражали свет двух солнц. Наоборот — казалось, что каждый из них вырезает из пространства маленький кусок существования.
А следом за ними шли драконы.
Чёрные.
Громадные.
Их нельзя было назвать животными. Слишком древними были их тела, слишком мало в них оставалось от обычной жизни.
Они возникали там, где тяжёлые плотности антимира уже успели проникнуть в нормальную материю, и несли с собой одну простую способность: всё вокруг них становилось хуже, тяжелее, злее.
Люди начинали ненавидеть без причины.
Животные нападали друг на друга.
Растения переставали расти к свету.
Даже металл быстрее разрушался.
Вселенная словно забывала собственную форму.
Навстречу им поднялись белые драконы системы двух солнц.
Гаруда показал их Аркадию не как армию, а как часть самого небесного порядка.
Они жили возле двух звёзд задолго до появления Венеры.
Их белая чешуя отражала оба светила сразу, поэтому каждое движение крыльев оставляло за собой двойной след — золотой и голубой.
Когда два стада столкнулись, небо исчезло.
Аркадий увидел только вспышки.
Не взрывы — разрывы законов.
В одном месте пространство становилось жидким.
В другом время замедлялось так сильно, что разрушенный корабль десятки лет продолжал падать одну и ту же секунду.
В третьем возникала абсолютная тишина, где даже свет словно забывал, что должен двигаться.
Белые драконы удерживали границу.
Чёрные давили.
А камни антимира продолжали входить в систему.
Элохим стоял на главной террасе Венеры, и рядом с ним была его дочь.
Венера.
Золотая кожа отражала два солнца, но лицо её было белым от страха.
Она увидела, как один из чёрных камней прошёл сквозь защитное поле и исчез в направлении внутренней системы.
— Они не остановятся, — сказала она.
Элохим смотрел не на камни.
На ОТЦА.
Старое солнце изменилось.
Его свет стал плотнее.
Спокойнее.
Так иногда становится спокойным человек, уже принявший решение, которого остальные ещё не поняли.
Элохим понял первым.
И ничего не смог сделать.
В глубине системы Солнце-Отец начало менять свою структуру.
Не естественно.
Осознанно.
Гаруда говорил об этом тихо, почти без обычной торжественности, потому что есть вещи, которым торжественный голос только мешает.
Древние звёзды способны знать больше, чем предполагают существа, живущие возле них.
ОТЕЦ видел, что защита рушится.
Видел гибель белых драконов.
Видел камни антимира.
И главное — видел СЫНА.
Молодое солнце ещё не достигло зрелости.
Если погибнет ОТЕЦ, система изменится.
Если погибнет СЫН, исчезнет её будущее.
Старшая звезда выбрала.
Венера почувствовала это почти одновременно с Элохимом.
— Что он делает?..
Никто ей не ответил.
ОТЕЦ начал расширяться.
Медленно.
Почти нежно.
Золотой свет заполнил небо Венеры.
Жители выходили из домов.
Кто-то падал на колени.
Кто-то звал детей.
Кто-то просто смотрел вверх.
Среди них ещё не было страха смерти.
Было другое чувство.
Так смотрят на отца, который в последний раз закрывает дверь снаружи.
Белые драконы отступили к СЫНУ.
Чёрные бросились вперёд.
И тогда ОТЕЦ взорвался.
Свет пришёл раньше звука, хотя в космосе звука не должно было быть вовсе.
Но его услышали все.
Не ушами.
Внутри.
Взрыв прошёл через планеты, тела, воду, память.
На несколько мгновений вся система стала белой.
Камни антимира отбросило прочь.
Одни раскололись.
Другие потеряли устойчивость.
Третьи были выброшены далеко за пределы внутренних орбит.
Чёрных драконов разметало вместе с ними.
Белые драконы закрыли СЫНА собственными телами, принимая на себя остатки ударной волны.
Когда свет ослаб, старшего солнца не было.
Осталось облако сияющей материи.
И СЫН.
Один.
Он продолжал гореть.
Меньший.
Голубовато-золотой.
Осиротевший.
Но живой.
Аркадий Петрович смотрел на это, забыв даже о том, что находится в своей квартире.
Лишь через некоторое время он произнёс:
— Он пожертвовал собой.
Гаруда не стал спорить с человеческим словом.
— ОТЕЦ купил системе время.
— Сколько?
— Немного.
— Годы?
— Для кого как.
Попугай сидел неподвижно.
Красный хвост казался слишком ярким среди белого света видения.
— Камни вернутся, — сказал он.
И это была самая страшная часть.
Взрыв не победил антимир.
Он только отбросил его.
Дал системе короткую передышку.
Элохим воспользовался ею сразу.
Он не созывал советов.
Не спрашивал разрешения.
Не пытался спасти города.
Города можно построить снова.
Народ — нет.
На Венере открыли все переходы.
Старые.
Новые.
Даже те, которыми не пользовались столетиями.
Пункт назначения был один.
Миргард.
Земля.
Молодой, почти первобытный мир, где человеческие племена ещё жили среди лесов, рек и простых поселений.
Для Золотого народа это казалось падением на тысячи ступеней развития.
Но Элохим не выбирал между комфортом и дикостью.
Он выбирал между жизнью и исчезновением.
Первыми отправляли детей.
Венера стояла возле главного портала и помогала им проходить.
Некоторые плакали.
Другие спрашивали, будет ли на Миргарде два солнца.
На этот вопрос никто не отвечал.
Потом уходили хранители памяти.
Они несли кристаллы архивов, семена венерианских растений, карты, музыкальные инструменты, небольшие контейнеры с водой из древних морей.
Элохим приказал брать только то, что можно унести в руках.
Один из старейшин попытался возразить:
— Мы потеряем тысячелетия знаний.
Элохим посмотрел на детей, исчезавших в свете перехода.
— Если останутся они, знания можно будет создать снова.
Он помолчал.
— Если останутся только знания, создавать будет некому.
Так Венера опустела.
К концу эвакуации на улицах лежали брошенные вещи.
Открытые двери.
Недописанные книги.
Чашки с водой на столах.
Игрушки.
Инструменты.
В одном доме продолжала играть музыка.
Автоматический механизм не знал, что слушателей уже нет.
Последними ушли защитники переходов.
Венера задержалась.
Она поднялась на площадь двух солнц.
Теперь один круг был освещён.
Второй лежал в тени.
Кафедра Отца пустовала.
Кафедра Сына всё ещё принимала луч молодого светила.
Венера коснулась холодного камня.
Она никогда не поклонялась солнцам как богам.
Но теперь впервые преклонила колени.
Не перед звездой.
Перед жертвой.
— Мы будем помнить, — сказала она.
СЫН освещал площадь один.
И от этого свет казался ярче прежнего.
________________________________________
Аннунаки пришли позже.
Не во время битвы.
После.
Когда белые драконы почти исчезли.
Когда камни антимира были временно отброшены.
Когда ОТЕЦ уже погиб.
Именно тогда в систему вошли их корабли.
Они подавали сигналы бедствия.
Представлялись беженцами.
Рассказывали о разрушенных мирах.
О потерянных семьях.
О том, как едва избежали гибели.
На них были антропоморфные скафандры.
Красивые.
Почти совершенные.
Они напоминали тела древних элохимов и нифилимов, но при внимательном взгляде движения казались неправильными.
Слишком точными.
Как будто внутри красивой человеческой оболочки находилось другое существо.
Элохим увидел их ещё до окончания эвакуации.
И узнал.
Не лица.
Манеру присутствовать.
Элла и Нифиллу были слишком глубоко записаны в его памяти.
Один из прибывших снял часть защитного костюма.
Под ним мелькнуло настоящее тело.
Тёмный хитин.
Сегментированный корпус.
Суставчатые конечности.
Тяжёлая форма, приспособленная к низким плотностям.
Аркадий невольно подумал о таракане.
Гаруда уловил его мысль.
— Сходство внешнее. Их тела менялись очень долго. В антимирах выживает не красивое, а устойчивое.
Элохим не стал вступать с ними в переговоры.
Он только приказал ускорить переход.
Потому что понял: катастрофа для аннунаков была не только бедствием.
Она была возможностью.
Когда вокруг рушатся старые законы, проще всего предложить новые.
________________________________________
Миргард встретил Золотой народ дождём.
Настоящим земным дождём.
Тёплым.
Грязным.
Живым.
Люди выходили из порталов прямо в траву.
Некоторые падали на колени.
После золота Венеры Земля казалась тёмной.
После двух солнц одно земное небо казалось бедным.
После великих городов первые человеческие поселения выглядели так, будто цивилизация ещё только училась произносить собственное имя.
Но Венера, дочь Элохима, увидела другое.
Она увидела детей у костра.
Женщину, несущую воду.
Мужчину, чинящего каменное орудие.
Старика, который знал движение зверей по лесу лучше любого венерианского прибора.
Этот мир был молод.
Не примитивен.
Именно молод.
Венера первой подошла к местным людям.
Они отступили.
Золотая кожа.
Голубые глаза.
Светлая одежда.
Для них она была существом из неба.
Мальчик лет семи оказался смелее взрослых.
Он подошёл ближе.
Венера протянула ему плод, последний плод родного мира.
Мальчик попробовал его.
Улыбнулся.
И в тот момент между двумя цивилизациями возник первый мост.
Без религии.
Без приказа.
Без договора.
Позже люди назовут пришельцев атлантами.
Позже построят о них легенды.
Позже Венера станет богиней в памяти потомков.
Но в тот первый день она была только молодой женщиной, потерявшей родину.
________________________________________
Золотой народ не подчинил Миргард.
Он начал его учить.
Измерять звёзды.
Строить.
Обрабатывать камень.
Слушать воду.
Хранить знания.
Различать пропорцию.
Создавать музыку, в которой число и чувство не противоречили друг другу.
Поколение за поколением земная культура менялась.
Сначала едва заметно.
Потом стремительно.
Из поселений возникали города.
Из мифов — философия.
Из наблюдения за небом — наука.
Из памяти о гармонии тела — искусство.
Тот путь, который когда-нибудь приведёт человечество к миру древних греков, получил первый сильный толчок именно тогда.
А над Землёй теперь светило одно солнце.
СЫН.
Выживший благодаря ОТЦУ.
Люди Миргарда не знали его истории.
Для них он был просто Солнцем.
Обычным.
Единственным.
Так быстро катастрофа превращается в норму.
Так быстро потомки перестают спрашивать, почему небо устроено именно так.
Аркадий стоял возле окна и смотрел на утренний свет.
Ему вдруг показалось, что в нём действительно есть что-то молодое.
Что-то оставшееся от того самого СЫНА.
— Значит, наше Солнце...
Гаруда не дал ему закончить.
— Иногда имя «Сын» переживает имя «Отец» настолько долго, что никто уже не помнит, сыном кого он был.
Альбина тихо подошла к окну.
Свет лёг на её серебряные волосы.
Попугай смотрел туда же.
А где-то далеко, за пределами Миргарда, отброшенные взрывом камни антимира уже замедлялись.
Они не забыли дорогу.
Аннунаки тоже.

Глава двадцать третья
Тяжёлый свет
Атлантида росла быстро.
Слишком быстро, как растёт ребёнок после долгой болезни, когда вся сила организма вдруг уходит не на жизнь, а на возвращение утраченного.
На островах поднимались города. Камень становился мягким под звуком, вода хранила память, металл слушался тепла ладони. Земные племена входили в эту новую культуру осторожно, сначала как ученики, потом как союзники, затем как наследники.
Венерианцы учили их многому.
Но не всему.
Самое важное знание они и сами уже начинали терять.
Внутренние технологии.
Когда-то они были не отдельной областью знания, а способом существования. Человек не спрашивал, как управлять телом, потому что тело не сопротивлялось душе. Не спрашивал, как лечить словом, потому что слово ещё не было отделено от внутренней силы. Не спрашивал, можно ли видеть на расстоянии, потому что расстояние воспринималось иначе.
Теперь всё изменилось.
После прорыва камней антимира Вселенная стала тяжелее.
Не масса.
Не гравитация.
Само качество среды.
Будто вода, прежде прозрачная и лёгкая, превратилась в густой раствор, сквозь который каждое движение требовало вдесятеро больше усилий.
Гаруда объяснил это Аркадию однажды без всяких видений.
Он взял со стола стакан воды, опустил в него палец и сказал:
— Представь, что когда-то душа двигалась через тело вот так.
Палец легко прошёл сквозь воду.
Потом он взял ложку мёда, размешал её в стакане и повторил движение.
— А теперь так.
Аркадий посмотрел на него.
— И вся магия исчезла?
— Не исчезла. Стала дорогой.
Это слово ему запомнилось.
Дорогой.
Не запретной.
Не невозможной.
Просто требующей слишком много внутренней силы.
Атланты всё ещё могли развивать способности, которые земной человек позже назвал бы чудесами. Но раньше для этого требовались годы, а теперь — жизни.
И потому большинство выбрало другой путь.
Внешний.
Технический.
И именно тогда аннунаки снова появились рядом.
Они пришли не как учителя бессмертия.
Они сами хотели учиться.
Это было главное.
Аннунаки знали о бессмертии больше легенд, чем истины.
Они жили долго.
Очень долго.
Но долголетие не было бессмертием.
В их телах существовали чипы сознания — древние носители памяти, личности, опыта предков. Когда оболочка изнашивалась, чип переносили в другую.
Новое тело.
Старая память.
Новый голос.
Старые страхи.
Снаружи это выглядело как победа над смертью.
Но сами аннунаки знали, что обманывают прежде всего себя.
Чип сохранял структуру личности.
Не душу.
Он мог перенести привычки, знания, характер, даже любовь к определённой музыке или отвращение к конкретному запаху.
Но что-то исчезало при каждом переносе.
Неуловимое.
То, что нельзя было записать.
Венера называла это присутствием.
Элохим когда-то называл дыханием Абсолюта.
А аннунаки просто не имели для этого слова.
Они наблюдали за атлантами и понимали: здесь сохранилось нечто, чего у них больше нет.
Не технология.
Направление.
Они знали три признака Просветлённого.
Вездесущность.
Могущество.
Бессмертие.
Не в буквальном человеческом понимании.
Вездесущность — не способность находиться телом везде сразу, а отсутствие границы между сознанием и Мирозданием.
Могущество — не право подчинять, а способность действовать без разрушения.
Бессмертие — не бесконечная смена тел, а непрерывность присутствия вне зависимости от формы.
Аннунаки сохранили силу.
Потеряли направление.
И именно поэтому их могущество становилось всё тяжелее.
Они могли выращивать тела.
Менять генетику.
Создавать органы.
Поддерживать жизнь столетиями.
Переносить память из оболочки в оболочку.
Но чем совершеннее становилась биотехнология, тем дальше они уходили от того, ради чего вообще начали её развивать.
Они хотели победить смерть.
А научились только бесконечно отодвигать её.
В Атлантиде нашлись те, кто увидел в этом не трагедию, а возможность.
Молодые жрецы, мастера тела, хранители лабораторий.
Они понимали, что проявление древней магии почти невозможно в нынешних условиях.
Слишком тяжёлые вибрации.
Слишком плотные тела.
Слишком слабая проводимость между душой и материей.
Поэтому союз с аннунаками казался разумным.
Пусть внешняя технология поддержит то, что внутренне уже не удаётся.
Пусть биология станет костылём там, где душа ещё не научилась ходить.
Так началось сотрудничество.
Без тайных клятв.
Без чёрных храмов.
Без злодейства.
С научной конференции.
Аркадий увидел длинный зал.
Атланты сидели напротив аннунаков.
На столах лежали кристаллы памяти, схемы тканей, образцы органов, карты энергетических полей.
Аннунаки показывали, как выращивать новое тело.
Атланты — как человек меняется от внутреннего состояния.
Первые встречи были почти прекрасны.
Одни приносили знание о плоти.
Другие — знание о душе.
Но равновесие быстро нарушилось.
Потому что внешняя технология давала результат сразу.
Внутренняя — медленно.
Очень медленно.
Чтобы изменить ткань, достаточно было машины.
Чтобы изменить себя, иногда не хватало жизни.
И человек, как всегда, выбирал то, что быстрее.
Через несколько поколений внутренние технологии сократились почти до набора правил.
Не причиняй вреда.
Не предавай.
Помогай слабому.
Не лги ради выгоды.
Не превращай чужую жизнь в инструмент.
Люди позже назовут это моралью.
Нравственностью.
Кодексом поведения.
Но Гаруда говорил иначе.
— Это не правила хорошего тона.
Аркадий посмотрел на него.
— А что?
— Инструкция по изменению внутренней структуры.
Каждое доброе действие, совершённое не ради награды, меняло человека.
Незаметно.
Слабее, чем огонь меняет металл.
Но глубже.
Если человек спасал другого и ничего не требовал взамен, Вселенная отвечала.
Не благодарностью.
Энергией.
Если отдавал последнее, когда мог оставить себе, внутренний проводник становился шире.
Если прощал там, где проще было ненавидеть, разрушалась одна из тяжёлых связей.
Если помогал, когда никто не видел, происходило самое важное.
Поступок переставал быть обменом.
Становился тренировкой души.
Так люди прошлого приближались к тому, что называли Просветлением.
Не через бегство от мира.
Через служение ему.
Чем больше человек делал для других без расчёта на выгоду, тем больше Вселенная могла проводить через него энергии.
Не как награду.
Как допуск.
Она не давала силу тому, кто собирался использовать её только для себя.
Аннунаки знали об этом когда-то.
До антимиров.
Потом забыли.
В низких плотностях всё строилось иначе.
Там сильный брал.
Слабый отдавал.
Энергия текла к тому, кто умел подавлять.
Такой закон казался естественным, если прожить в нём достаточно долго.
Аннунаки прожили.
И утратили самое главное: способность получать силу через добро.
Они всё ещё помнили, что когда-то могли больше.
Но уже не понимали почему.
Поэтому атлантские нравственные школы интересовали их сильнее, чем они признавались.
Они наблюдали за людьми, которые голодали ради спасения других.
За теми, кто отдавал годы жизни больным.
За теми, кто отказывался мстить.
И видели странное:
эти люди становились сильнее.
Не телом.
Присутствием.
Некоторые начинали видеть дальше.
Кто-то чувствовал мысли.
Кто-то исцелял.
Кто-то мог выдерживать боль, от которой обычный человек терял сознание.
Аннунаки пытались измерять.
Не получалось.
Венера смотрела на их приборы и однажды сказала:
— Вы пытаетесь взвесить милосердие.
Никто не засмеялся.
Потому что они действительно пытались.
Так в Атлантиде возникли два пути.
Один вёл внутрь.
Он был медленным.
Трудным.
Не давал гарантии.
Другой вёл в лабораторию.
Он был быстрым.
Точным.
Повторяемым.
Первые атланты ещё пытались соединить оба.
Но затем случилось то, что случается почти со всякой цивилизацией, когда техника становится успешнее человека.
Средство начинают принимать за цель.
Биотехнологии расцвели.
Стали выращивать новые органы.
Продлевать молодость.
Усиливать мышцы.
Менять восприятие.
Создавать тела, способные жить под водой, в холоде, в разреженном воздухе.
Аннунаки были мастерами.
Атланты — талантливыми учениками.
И постепенно возникла опасная мысль:
если тело можно изменить настолько глубоко, зачем вообще тратить века на совершенствование души?
Венера услышала эту фразу в одном из учебных залов.
Она ничего не сказала.
Только вышла.
Ночью долго сидела возле воды.
Аркадий видел её через Колено света: золотая женщина, одна среди тёмного моря.
Она держала ладонь над водой, и вода отражала не лицо.
Солнце.
Одно.
Живой СЫН.
Она вспомнила Отца.
Не своего.
Солнце-Отца.
Того, кто уничтожил себя, чтобы жили другие.
И внезапно поняла простой закон, который жрецы Атлантиды уже начинали забывать.
Отец стал сильнее именно в момент, когда отказался сохранить себя.
Не потому, что смерть прекрасна.
А потому, что он поставил чужое существование выше собственного.
В этом и была внутренняя технология.
Жертва.
Не ритуальная.
Не требуемая богом.
Свободная.
Венера вернулась в город утром.
И увидела новую лабораторию.
Над входом стоял символ бесконечности.
Там пытались создать тело, которое никогда не состарится.
Аннунаки работали вместе с атлантами.
Одни искали бессмертие в клетке.
Другие — в памяти.
Никто уже почти не спрашивал, бессмертна ли душа.
Только старые школы всё ещё учили детей простым вещам.
Помоги.
Не бери лишнего.
Не унижай слабого.
Говори правду, когда ложь выгоднее.
Отдай, если можешь отдать.
Позже это назовут моралью.
И будут считать остатком примитивной культуры.
А на самом деле это были обломки древней науки о Просветлении.
Самой сложной науки из всех.
Потому что лабораторией в ней был сам человек.
Гаруда закончил рассказ и посмотрел на Аркадия.
— Вот почему аннунаки пришли в Атлантиду не как учителя бессмертия.
Аркадий медленно кивнул.
— Они сами хотели узнать его секрет.
— И всё ещё хотят.
— А атланты дали им доступ к внутренним школам.
— В обмен на биотехнологии.
Попугай тихо перебрал перья.
— Очень человеческая сделка.
Аркадий посмотрел на него.
— Почему человеческая?
— Потому что каждый получил именно то, чего ему не хватало, и почти потерял то, что у него было.
За окном светило Солнце-Сын.
Обычное для современного человека.
Единственное.
А где-то в памяти Мироздания всё ещё жил свет погибшего Отца, который однажды доказал то, что аннунаки так и не смогли вычислить:
иногда путь к бессмертию начинается не с желания сохранить себя.
А с готовности отдать свою силу другому.

Глава двадцать четвёртая
Два пути
Раскол Атлантиды начался не с войны.
Даже не со спора.
Он начался с двух одинаково разумных вопросов.
Первый звучал так:
что можно сделать с телом?
Второй:
что можно сделать с душой?
Долгое время никто не видел между ними противоречия.
Венерианцы знали тело достаточно хорошо, чтобы не презирать материю.
Атланты знали душу достаточно хорошо, чтобы не считать человека только телом.
Жрецы древних школ учили:
тело — инструмент души.
Душа — смысл тела.
Без инструмента смысл не может действовать в материи.
Без смысла инструмент превращается в механизм.
Именно это равновесие Элохим когда-то считал человеческим.
Но после прихода аннунакских биотехнологий чаши начали расходиться.
Сначала едва заметно.
Потом всё быстрее.
________________________________________
Западные города Атлантиды строили лаборатории.
Там изучали кровь, органы, наследование, память клеток.
Научились выращивать ткани.
Менять плотность костей.
Замедлять старение.
Создавать тела, способные переживать холод, жару и недостаток воздуха.
Аннунаки оказались великолепными учителями.
В области материи им почти не было равных.
Они могли разобрать организм на тысячи процессов и снова собрать его.
Заменить сердце.
Вырастить глаз.
Перенести память.
Соединить живую ткань с машиной.
Изменить тело ещё до рождения.
Западные атланты были восхищены.
Им казалось, что они наконец нашли путь к могуществу.
Человек слаб?
Усиль его.
Болен?
Исправь.
Стар?
Замени повреждённое.
Не может летать?
Измени тело так, чтобы могло.
Зачем столетиями воспитывать сознание, если проблему можно решить за одну операцию?
Так возникла атлантическая философия внешнего преобразования.
Позднее её дальние наследники будут снова и снова искать решение во внешнем мире.
В приборе.
В машине.
В лекарстве.
В оружии.
В технологии.
И это не было ошибкой само по себе.
Ошибка началась тогда, когда внешний путь объявили единственным.
________________________________________
На восточных окраинах Атлантиды произошло обратное.
Туда уходили те, кто считал сотрудничество с аннунаками опасным.
Они уносили старые венерианские школы.
Дыхание.
Созерцание.
Работу с вниманием.
Молчание.
Служение.
Практики внутреннего света.
Умение удерживать гнев, пока он не перестанет владеть человеком.
Умение действовать ради другого, даже если никто никогда не узнает о поступке.
Они почти отказались от сложных машин.
Со временем там возникла культура, которую позже назовут золотой.
В ней говорили:
не меняй мир, пока не изменил того, кто будет этот мир менять.
Не ищи бессмертия тела, пока боишься смерти.
Не стремись к могуществу, пока тебе нравится власть.
Не ищи вездесущности, пока делишь Мироздание на «своё» и «чужое».
Эта линия уходила всё дальше на Восток.
Столетия превращали её в традиции.
Традиции — в религии.
Религии — в обряды.
А потом люди начали забывать, зачем вообще были нужны эти упражнения.
Оставалась форма.
Смысл уходил.
Так нравственность стала казаться просто набором запретов.
Хотя когда-то была технологией.
Внутренней технологией человека.
________________________________________
Аркадий ходил по комнате, пока Гаруда показывал ему два потока времени.
На одном возникали лаборатории.
На другом — монастыри.
На одном человек разрезал тело, чтобы узнать его устройство.
На другом закрывал глаза, чтобы увидеть устройство сознания.
— И кто оказался прав? — спросил Аркадий.
Гаруда сложил крылья.
— Оба.
Аркадий остановился.
— Тогда почему всё пошло не так?
— Потому что каждый решил, что прав только он.
На мгновение Аркадий увидел современный мир.
Один человек говорил:
«Вы — только химия».
Другой отвечал:
«Тело вообще не имеет значения».
Первый смеялся над душой.
Второй презирал материю.
И оба повторяли древнюю ошибку.
Венера когда-то предупреждала об этом.
— Человек не состоит из двух половин, — говорила она ученикам. — Он целый. Это вы разрезали его пополам, чтобы было удобнее изучать.
Но её почти не услышали.
Запад обвинял Восток в бесплодной мистике.
Восток Запад — в рабстве у материи.
Каждая сторона смотрела на половину человека и называла её целым.
________________________________________
Только жрецы продолжали хранить обе науки.
Их становилось всё меньше.
Они существовали у разных народов.
На разных планетах.
В разных культурах.
И никогда не составляли единой внешней организации.
Кто-то был лекарем.
Кто-то кузнецом.
Кто-то учителем.
Кто-то пастухом.
Кто-то правителем.
Настоящего жреца нельзя было узнать по одежде.
Он мог вообще не знать, что его называют жрецом.
Но в нём сохранялось равновесие.
Он понимал тело.
И душу.
Материю.
И смысл.
Умел пользоваться внешней технологией, не становясь её рабом.
И внутренней — не убегая от мира.
Именно таких людей аннунаки боялись.
Не потому, что каждый из них обладал огромной силой.
Большинство — нет.
Но они сохраняли принцип.
Тот самый, который аннунаки потеряли в антимире.
Связь между действием и ответом Вселенной.
Если жрец совершал поступок не ради себя, через него проходило больше энергии.
Если пользовался силой ради других, канал расширялся.
Если ради власти — сужался.
Это нельзя было обмануть.
Нельзя было подделать чипом.
Нельзя было пересадить вместе с памятью.
Аннунаки могли копировать знания жреца.
Но не его состояние.
Именно поэтому уничтожить жреческие линии напрямую они долго не решались.
Гаруда называл это законом обратного действия.
Другие цивилизации давали ему иные названия.
Смысл оставался одним:
удар по существу, которое действует в согласии с Мирозданием, возвращается к ударившему.
Не как наказание.
Как физика более высокого порядка.
________________________________________
Аннунаки искали обход.
И нашли.
Не убить жрецов сразу.
Сначала заставить их потерять внутренний статус.
Сломать линии.
Смешать способность со страстью.
Превратить служение в привилегию.
Знание — в наследуемую собственность.
Сексуальность — из свободной силы жизни в средство управления.
Родство — из ответственности в инструмент селекции.
Они начали собирать представителей редких жреческих родов в одном месте.
Не в стране современного мира.
В древней территории, которую хроники называли Землёй Семи Врат.
Она находилась на пересечении старых переходов Миргарда.
Туда стекались носители различных линий:
воды.
огня.
камня.
растений.
света.
звука.
памяти.
порога.
И других, давно забытых.
Официально им обещали сохранить знания.
Создать общий храм.
Уберечь линии от исчезновения.
На самом деле аннунаки строили Хранилище колен.
Но Хранилище было только первым этапом.
Второй был страшнее.
Аннунаки хотели заставить жреческие семьи отказаться от собственного принципа.
Не через пытки.
Через соблазн.
Особые браки.
Закрытые роды.
Власть.
Наслаждение.
Чувство избранности.
Уверенность, что закон не распространяется на того, кто хранит закон.
Кровосмешение использовалось ими не как магический акт само по себе, а как часть селекционных экспериментов и разрушения родовых границ.
Но главной целью была не кровь.
Главной целью было сознание.
Заставить жреца сказать:
мне можно то, чего нельзя другим.
Вот тогда происходил настоящий разрыв.
Потому что жреческая неприкосновенность никогда не была титулом.
Она была состоянием.
Человек терял её в тот момент, когда переставал служить и начинал использовать силу ради себя.
Аннунаки поняли это.
И построили план на поколениях.
________________________________________
— Они хотели уничтожить всех жрецов? — спросила Альбина.
Гаруда ответил не сразу.
— Все линии, которые ещё могли восстановить равновесие.
Аркадий нахмурился.
— Во всей Вселенной?
— В доступной им части молодой Вселенной.
Попугай перебрал перья и посмотрел на Аркадия одним глазом.
— Аппетит у них всегда был больше желудка.
Аркадий не улыбнулся.
Он уже видел следующий фрагмент.
Огромную карту.
Тысячи светящихся точек.
Каждая точка — мир.
В каждой — хотя бы несколько людей, существ или родов, способных удерживать связь внутреннего и внешнего.
Аннунаки хотели погасить их одну за другой.
Потому что тогда никто не смог бы восстановить старые законы.
Никто не напомнил бы Вселенной её здоровую форму.
Можно было начинать переделку.
Создавать замкнутые области тяжёлой материи.
Переписывать условия существования.
Подстраивать пространство под собственную форму жизни.
Превращать часть молодой Вселенной в автономную систему, способную питаться окружающими мирами.
Аркадий сразу вспомнил слова Гаруды.
— Раковая опухоль.
— Именно.
Раковая клетка не обязательно слаба.
Наоборот.
Она может делиться быстрее остальных.
Забирать больше питания.
Подавлять соседей.
Захватывать пространство.
Если смотреть только на неё, можно даже назвать её успешной.
Проблема лишь в том, что её успех убивает организм.
А потом вместе с организмом погибает и она.
Такой была конечная мечта аннунаков.
Создать область Вселенной, где действуют только их правила.
Где они смогут удерживать тяжёлые тела.
Менять оболочки.
Переносить память.
Контролировать материю.
Не зависеть от старых законов Просветления.
Не зависеть от жрецов.
Не зависеть от ответа Мироздания.
Но они забыли то, что рано или поздно узнаёт всякая опухоль.
Организм терпит не бесконечно.
Если область становится несовместимой с целым, Мироздание перестаёт её поддерживать.
Сначала закрываются потоки энергии.
Потом распадаются связи.
Потом сама область начинает схлопываться.
До материи.
До частиц.
До того состояния, из которого можно собрать что-нибудь заново.
________________________________________
Гаруда погасил видение.
На столе стоял тот же стакан воды.
Кактус молчал.
Альбина смотрела на собственные ладони.
В одной из них когда-то впервые поднялась вода.
Аркадий неожиданно понял, почему Хранилище колен было так важно.
Аннунаки собирали не просто гены.
Не просто людей.
Они собирали последние места, где две половины человека ещё не разошлись окончательно.
Тело и дух.
Запад и Восток.
Материя и сознание.
— Значит, настоящий жрец — это не тот, кто выбрал Восток? — спросил он.
— Нет.
— И не Запад?
— Нет.
Аркадий посмотрел на Гаруду.
Тот расправил золотые крылья.
— Настоящий жрец — тот, кто помнит, что пути никогда не были двумя.
За окном начинался рассвет.
Солнце-Сын поднималось над городом.
А где-то далеко, в древних подземных уровнях Миргарда, Хранилище колен всё ещё ждало тех, кого когда-то собрали туда для последнего эксперимента аннунаков.
# Глава двадцать пятая

## Семь огней

Хранилище колен находилось не под городом.

И даже не под землёй.

Оно существовало в месте, где несколько слоёв пространства касались друг друга.

Гаруда называл его Землёй Семи Врат.

Аркадий сначала представлял семь дверей.

Но когда видение открылось, он понял, что ошибался.

Перед ним стояло дерево.

Не настоящее.

Скорее — форма из света.

Один ствол.

Семь ветвей.

На конце каждой горел огонь.

Не одинаковый.

Один был голубым.

Другой — золотым.

Третий — зелёным.

Четвёртый — белым.

Пятый — багровым.

Шестой — серебряным.

Седьмой почти не имел цвета и казался чистой прозрачностью.

Аркадий долго смотрел на него.

Потом тихо произнёс:

— Семисвечник.

Гаруда кивнул.

— Один из древнейших образов семи линий.

— И позже этот образ сохранился в земной культуре?

— Сохранились следы. Люди часто помнят форму дольше, чем её первоначальный смысл.

Аркадий видел знакомый силуэт.

Ствол.

Семь ветвей.

Семь огней.

Внутри мифологии, которую показывал Гаруда, этот образ существовал задолго до позднейших государств и религиозных традиций. Спустя эпохи он должен был снова появиться среди народов Земли как священный знак.

Но здесь, в древности, семь огней означали не народ.

Не государство.

Не веру.

Они означали семь способов, которыми человек мог соединяться с Мирозданием.

Первый огонь принадлежал воде.

Память.

Текучесть.

Умение не ломаться там, где можно изменить форму.

Второй — огню.

Воля.

Преобразование.

Способность сжигать старое, не уничтожая новое.

Третий — растениям.

Рост.

Форма.

Понимание того, как мысль становится законом, а закон — живой структурой.

Четвёртый — свету.

Проявление.

Видение истинной формы вещей.

Пятый — звуку.

Ритм.

Имя.

Вибрация, связывающая материю с сознанием.

Шестой — памяти.

Не воспоминанию.

А связи между временами.

Седьмой — порогу.

Переходу.

Способности соединять миры, не разрушая их.

Аркадий нахмурился.

— А камень? Воздух?

— Семь ветвей — только одна из систем, — ответил Гаруда. — Жреческих линий больше. Семь были центральными для этого узла.

Внутри дерева существовали врата.

Каждая ветвь вела в отдельный сектор Хранилища.

Там аннунаки собирали носителей жреческих качеств.

Не только с Миргарда.

С разных миров.

Разных народов.

Разных эпох.

Одни попадали туда добровольно.

Им обещали защиту.

Другим предлагали обучение.

Третьим — сохранение рода.

Некоторых заманивали возможностью соединить знания разных школ.

И идея сама по себе казалась прекрасной.

В одном месте собрать тех, кто умеет работать с водой.

Светом.

Звуком.

Памятью.

Формой.

Переходами.

Создать школу, в которой человек больше не будет разделён на тело и дух.

Но аннунакам нужна была не школа.

Им нужна была карта.

Они хотели понять, какие сочетания рождают жреческую способность.

Какие тела проводят больше энергии.

Какие души сохраняют связь с Абсолютом даже в тяжёлых вибрациях.

Какие родовые линии способны восстановить утраченное равновесие.

Потому аннунаки записывали всё.

Кровь.

Реакции тела.

Поля.

Сны.

Способность чувствовать другого.

Скорость восстановления после болезни.

Поведение во время страха.

И особенно — поступки, совершённые без выгоды.

Это удивляло их сильнее всего.

Человек отдавал пищу другому — и его поле становилось ярче.

Рисковал собой ради ребёнка — и через него проходило больше энергии.

Прощал врага — и структуры антимира вокруг него слабели.

Аннунаки не понимали.

С их точки зрения это было нелогично.

Ресурс должен сохранять тот, кто хочет стать сильнее.

А происходило обратное.

Чем больше человек отдавал другим без расчёта, тем больше энергии мог провести.

И тогда Хранилище стало для аннунаков важнее любой армии.

Потому что здесь находился ответ на вопрос, который они не могли решить тысячелетиями:

почему одни существа приближаются к Просветлению, а другие, обладая огромными технологиями, только меняют одну клетку на другую?

---

Потом начался эксперимент поколений.

Аннунаки пытались соединять линии.

Не для создания нового народа.

Для поиска устойчивой комбинации.

Им нужен был человек, в котором тело снова станет полноценным проводником души.

Человек, способный соединить внешнее и внутреннее.

Технологию и Просветление.

Материю и дух.

Они считали, что это можно рассчитать.

Венера утверждала обратное.

— Вы ищете дерево, переставляя ветви.

Аннунак спросил её:

— А где нужно искать?

Она коснулась груди.

— В корне.

Он не понял.

Именно это различие отделяло их друг от друга.

Аннунаки работали с формой.

Жрецы — с причиной.

---

Проходили эпохи.

Линии смешивались.

Расходились.

Скрывались среди народов.

Большинство потомков забывало, кем были их предки.

И это было правильно.

Жреческая способность не должна была превращаться в титул.

Не должна была принадлежать фамилии.

Не должна была давать право на власть.

Она могла проявиться у пастуха.

У врача.

У учителя.

У ребёнка.

У человека, который вообще не верит ни в какие древние школы.

Главное оставалось внутри.

Способность удерживать две стороны сразу.

Тело и душу.

Разум и сострадание.

Технологию и ответственность.

Силу и служение.

Таких людей было мало.

Но они никогда не исчезали полностью.

У каждого народа появлялись свои хранители.

Не обязательно жрецы по названию.

Иногда они становились мудрецами.

Иногда лекарями.

Иногда мастерами.

Иногда просто теми, рядом с кем другие почему-то становились лучше.

Гаруда показал Аркадию карту Миргарда.

Огромное количество точек.

Они возникали на разных материках.

В разных культурах.

Ни одна страна не владела ими.

Ни один народ не мог сказать: это только наши.

Именно поэтому аннунаки не могли уничтожить жреческие линии обычным способом.

Линия была не кровью.

Кровь могла помочь.

Но решающим оставалось состояние души.

---

— Тогда зачем им вообще понадобилось Хранилище? — спросил Аркадий.

— Чтобы найти закономерности.

— Нашли?

Гаруда посмотрел на Альбину.

Потом на него.

— Частично.

Аркадий почувствовал неприятный холод.

— Что именно?

— Они поняли, что жреческая способность пробуждается сильнее всего, когда соединяются разные линии.

Альбина медленно подняла глаза.

В стакане рядом с ней дрогнула вода.

Аркадий увидел вокруг собственной ладони слабое сияние.

Вода.

Свет.

Две линии.

Два человека.

Попугай тихо произнёс:

— Вот теперь становится интересно.

Гаруда продолжил:

— Аннунаки хотели собрать все способности в одном организме.

— Чтобы создать Просветлённого?

— Нет.

В голосе Гаруды появилась тяжесть.

— Чтобы создать его техническую копию.

Тело, способное проводить огромную энергию.

Память множества линий.

Чувствительность к пространству.

Способность видеть переходы.

Влиять на материю.

Но без внутреннего закона.

Без служения.

Без того ограничения, которое не позволяет настоящему жрецу превращать силу в средство личной власти.

Аркадий понял.

— Могущество без Просветления.

— Именно.

И это было страшнее любого оружия.

Потому что оружие можно уничтожить.

А существо, способное менять законы мира и считающее себя единственным мерилом истины, превращало само пространство вокруг себя в продолжение собственной воли.

Так аннунаки хотели начать перестройку Вселенной.

Не сразу.

С одного тела.

Одного узла.

Одной области пространства.

А потом расширять её.

Как опухоль.

---

Аркадий снова посмотрел на световое дерево.

Семь ветвей.

Семь огней.

Теперь он понимал, почему образ пережил тысячелетия.

Внутри этой древней мифологии семисвечник был памятью не о власти.

А о целостности.

О том, что разные огни растут из одного ствола.

Что ни одна ветвь не является всем деревом.

Что огонь света без воды становится жестоким.

Огонь воли без памяти — разрушительным.

Память без порога — тюрьмой прошлого.

Порог без ответственности — дверью в катастрофу.

Только вместе они составляли человека.

— Значит, семь свечей — это семь жреческих линий?

— Семь центральных огней этого Хранилища.

— А ствол?

Гаруда улыбнулся.

— Наконец правильный вопрос.

Аркадий ждал.

— Ствол — человек.

— А корни?

Гаруда посмотрел куда-то дальше комнаты.

— Абсолют.

Наступила тишина.

За окном шумел обычный город.

Машины.

Голоса.

Лифт в подъезде.

Где-то лаяла собака.

Альбина смотрела на семь огней, которые постепенно исчезали в воздухе.

Последним остался центральный ствол.

И Аркадий вдруг понял, почему аннунаки потерпели неудачу.

Они всё время изучали ветви.

Но так и не научились выращивать корень.

Глава двадцать шестая
Мессия
Первого носителя всех линий создавали сто сорок три года.
Аннунаки называли это лабораторным циклом.
Жрецы — ошибкой.
Венера, увидев его ещё до пробуждения, сказала только:
— Вы опять собрали ветви и забыли корень.
Тело лежало в прозрачной капсуле под Хранилищем колен.
В нём соединяли линии воды, света, памяти, звука, огня, растений, камня и порога.
Не буквально как смесь крови.
Аннунаки работали тоньше.
Они искали конфигурацию тела, способную принимать все сигналы одновременно.
Каждый орган выращивали отдельно.
Нервную систему перестраивали десятки раз.
Сердце меняли трижды.
Глаза создавали так, чтобы они воспринимали не только свет, но и слабые полевые изменения.
Позвоночник усилили кристаллическими структурами.
В мозг внедрили адаптивную матрицу.
В основание черепа — чип памяти.
Туда загрузили фрагменты тысяч жреческих архивов.
Языки.
Ритуалы.
Медицинские знания.
Звёздные карты.
Способы управления дыханием.
Практики внимания.
Методы воздействия на тело.
Всё, что можно было записать.
Кроме одного.
Состояния души.
Оно не копировалось.
Аннунаки всё равно решили, что этого достаточно.
И назвали проект словом, которое позже будет переводиться по-разному.
В одном из земных языков ближе всего было:
Мессия.
Тот, кто должен прийти и спасти.
Но кого именно?
От чего?
И главное — по чьему поручению?
Аркадий задал этот вопрос вслух.
Гаруда посмотрел на него.
— Вот здесь начинается самое неприятное.
________________________________________
Аннунаки понимали одну вещь.
Человечество никогда добровольно не отдаст власть существу, которое просто появится и потребует подчинения.
Значит, сначала нужно создать такую реальность, в которой люди сами станут просить спасителя.
Для этого не требовалось управлять каждым человеком.
Достаточно было усиливать самые простые человеческие слабости.
Страх.
Гордость.
Жажду превосходства.
Желание разделить мир на своих и чужих.
Аннунаки веками наблюдали, как это работает.
Они давали одному царству оружие раньше соседей.
Другому — способ производства.
Третьему — средство связи.
Четвёртому — новую систему управления.
Не всегда напрямую.
Чаще через посредников.
Через идеи.
Через найденные технологии.
Через внезапные преимущества.
А потом ждали.
Почти всегда происходило одно и то же.
Народ, получивший силу, начинал считать, что получил её потому, что лучше остальных.
Так техническое преимущество превращалось в моральное.
Моральное — в право господствовать.
Право — в насилие.
Насилие — в память о мести.
И цикл начинался снова.
Гаруда показал Аркадию десятки вымышленных царств древнего Миргарда.
Одно объявляло соседей низшими.
Другое считало себя избранным природой.
Третье строило империю под лозунгом спасения мира.
Четвёртое уничтожало собственных мудрецов за отказ благословлять войну.
Аннунаки редко отдавали приказ.
Им было достаточно создать условия.
— Значит, они управляли историей? — спросил Аркадий.
— Нет, — ответил Гаруда. — Это было бы слишком удобно для людей.
Аркадий нахмурился.
— Почему?
— Потому что тогда вся ответственность принадлежала бы аннунакам.
Он посмотрел прямо на него.
— Они подталкивали. Но убивал человек.
Именно поэтому всё работало.
Антимир никогда не создаёт человеческую жестокость из ничего.
Он только делает её выгодной.
________________________________________
Жреческие линии погибали в таких эпохах быстрее остальных.
Не потому, что принадлежали одному народу.
Они были разбросаны по всему Миргарду.
Среди степных кочевников.
Островных народов.
Горных поселений.
Городских культур.
Пустынных племён.
Северных лесов.
Жрец мог родиться где угодно.
Но у него было одно опасное для аннунаков свойство.
Он часто отказывался считать чужого человека врагом только потому, что так приказала власть.
В военные времена такие люди мешали.
Они прятали преследуемых.
Лечили чужих.
Отказывались благословлять убийство.
Разрушали простую схему «мы хорошие — они плохие».
Поэтому в эпохи массового насилия жреческие линии исчезали особенно быстро.
Иногда вместе с целыми городами.
Иногда в лагерях.
Иногда в пустынях.
Иногда просто растворялись среди беженцев, теряя свои школы и память.
Аннунаки следили не за национальностями.
За качеством.
И если где-то возникал человек, способный соединять тело и душу, его линия попадала на карту Хранилища.
________________________________________
Тем временем искусственный Мессия рос.
Внешне он был прекрасен.
Почти пугающе.
Антропоморфная форма получилась безупречной.
Пропорции словно повторяли древний чертёж человека.
Он мог чувствовать воду на километры.
Различал электромагнитные поля.
Слышал вибрацию камня.
Видел слабые следы памяти в пространстве.
Иногда предсказывал события не потому, что видел будущее, а потому, что одновременно обрабатывал тысячи причин.
Аннунаки праздновали успех.
Один из них сказал:
— Мы создали Просветлённого.
Венера ответила:
— Нет. Вы создали инструмент, который знает, как выглядит Просветление.
Разница проявилась быстро.
Настоящий жрец получал больше силы, когда действовал ради других.
Мессия становился сильнее, когда получал контроль.
Чем больше людей ему подчинялось, тем устойчивее становилось его поле.
Чем больше его боялись, тем легче он влиял на пространство.
Чем чаще его называли спасителем, тем мощнее работала матрица.
Аннунаки сначала не понимали почему.
Потом поняли.
Чип в его теле не был связан с Абсолютом.
Он был связан с коллективным полем ожиданий.
Мессия питался не светом.
Верой в себя.
Не верой духовной.
Зависимостью.
Люди должны были считать, что без него погибнут.
Тогда его сила росла.
Именно в этот момент антимир нашёл новый проход.
Не через камень.
Через идею.
________________________________________
На теле Мессии появилась первая тёмная линия.
Тонкая.
Почти незаметная.
Она шла вдоль позвоночника.
Аннунаки приняли её за побочный эффект.
Потом линия разветвилась.
Ушла в нервную систему.
В сердце.
В мозг.
Мессия не заболел.
Наоборот.
Стал сильнее.
Он научился входить в сны.
Вызывать чувство присутствия на расстоянии.
Видеть слабости собеседника.
Усиливать страх.
Подменять собственное желание человека чужим.
Тогда Гаруда понял, что произошло.
Аннунаки создали тело, способное проводить множество жреческих линий.
Но не создали внутреннего закона, ограничивающего силу.
Пустое место занял антимир.
Он всегда ищет проводник.
И теперь получил идеальный.
________________________________________
План изменился.
Аннунаки больше не собирались просто изучать Мессию.
Они решили вывести его к человечеству.
Но для этого Миргард должен был устать.
От войн.
Эпидемий.
Разрушений.
Страха.
Голодных лет.
Вражды между народами.
От ощущения, что обычные человеческие системы больше не работают.
Тогда появится он.
Не завоеватель.
Спаситель.
Он остановит несколько конфликтов.
Излечит болезни, перед которыми местная медицина бессильна.
Покажет технологии, кажущиеся чудом.
Предскажет несколько катастроф.
Спасёт города.
И только потом скажет:
— Вы больше не можете управлять собой.
Люди согласятся.
И тогда он объявит о прибытии тех, кто якобы всё это время наблюдал и хотел помочь.
Аннунаков.
Не как хозяев.
Как освободителей.
Венера увидела этот сценарий и сказала:
— Самая совершенная тюрьма — та, в которую человек входит, спасаясь от страха.
________________________________________
Аркадий долго молчал.
Потом спросил:
— И этот Мессия уже существует?
Попугай повернул голову.
Альбина перестала дышать.
Гаруда не ответил сразу.
— Проект существует.
— Я спросил про существо.
— А я ответил точнее.
Аркадий почувствовал раздражение.
— Где он?
Гаруда подошёл к окну.
Город жил обычной жизнью.
Люди шли на работу.
Автобус остановился у светофора.
Женщина вела ребёнка за руку.
Над крышами сияло Солнце-Сын.
— Аннунаки поняли ошибку первого образца, — сказал Гаруда. — Нельзя просто создать Мессию в лаборатории и вывести к людям.
— Почему?
— Потому что человек должен признать его своим.
Аркадий почувствовал холод.
— Значит, следующий должен родиться человеком?
— Именно.
Альбина резко посмотрела на него.
Вода в стакане поднялась тонкой дугой.
Свет вокруг руки Аркадия вспыхнул.
Попугай впервые за долгое время расправил крылья.
Гаруда повернулся к ним.
— Теперь вы понимаете, зачем им понадобились жреческие линии.
Он посмотрел сначала на Альбину.
Потом на Аркадия.
— И зачем они так долго ждали вашей встречи.


# Глава двадцать седьмая

## Ключ к запечатанным мирам

Альбина первой поняла, что дело уже не только в них.

Не в их встрече.

Не в любви.

Не даже в будущем ребёнке, которого аннунаки могли воображать частью собственного проекта.

Дело было в конструкции человека.

Она стояла у окна, держа ладонь над стаканом воды.

Вода давно перестала удивляться ей.

Поднималась тонкими нитями, соединялась в прозрачные дуги, расходилась снова.

Аркадий смотрел молча.

— Они хотят не тело, — сказала Альбина.

— Тогда что?

Она провела пальцем в воздухе.

Вода повторила движение.

Сначала возникла одна линия.

Потом вторая.

Потом десятки.

Они переплетались между собой, образуя прозрачную сеть.

— Каналы.

Гаруда раскрыл глаза.

— Наконец.

Аркадий перевёл взгляд на него.

— Какие ещё каналы?

Гаруда подошёл ближе.

— В древних школах Миргарда их называли по-разному. Позже некоторые земные традиции сохранили слово «нади». Не как анатомические сосуды. Как пути, по которым сознание соединяется с телом и с более тонкими уровнями мира.

Аркадий машинально поправил очки.

— То есть нервная система?

— Нет.

— Меридианы?

— Тоже нет.

— Тогда что?

— Мосты.

Аркадий вздохнул.

— Очень научно.

Попугай хмыкнул.

— Ты уже разговариваешь с крылатым гуманоидом и споришь о научности терминов.

Аркадий решил не отвечать.

Гаруда поднял руку.

И тогда Колено света открылось.

Комната исчезла.

Перед Аркадием возник человек.

Не конкретный.

Обобщённый.

Прозрачное тело стояло внутри огромной темноты.

Через него проходили тысячи тончайших нитей.

Одни шли вдоль позвоночника.

Другие расходились к рукам.

Третьи соединяли сердце с головой.

Некоторые уходили вообще за пределы тела.

К звёздам.

К растениям.

К другим людям.

К областям пространства, которые Аркадий даже не мог воспринимать как направление.

— Вот человеческая сеть, — сказал Гаруда.

Аркадий долго смотрел.

— Почему я раньше её не видел?

— Потому что у большинства людей почти все дальние каналы закрыты.

— Закрыты кем?

— Жизнью.

Это прозвучало неожиданно.

Гаруда продолжил:

— Страхом. Травмой. Жадностью. постоянной внутренней ложью. Жаждой власти. Но также просто плотностью нынешнего мира. Чтобы провести через тело большую энергию, человек должен выдержать её.

Аркадий сразу вспомнил проводник.

Если сопротивление слишком велико — он нагревается.

Если ток слишком силён — сгорает.

— Значит, Просветление...

— Это не свет вокруг головы, — сказал Гаруда. — Это состояние, при котором сеть перестаёт сопротивляться Вселенной.

Альбина смотрела особенно внимательно.

— Все каналы открыты?

— Не просто открыты. Согласованы.

Вот этого аннунаки создать не могли.

Они умели расширять сосуды.

Перестраивать мозг.

Ускорять нервную передачу.

Выращивать органы.

Но внутреннюю сеть невозможно было раскрыть хирургически.

Можно было пробить канал.

Но пробитый канал не становился чистым.

Через него входило всё подряд.

Именно так погиб первый искусственный Мессия.

Аннунаки открыли слишком много дверей.

И не научили тело различать, кого впускать.

Антимир оказался первым гостем.

---

Второй проект должен был быть другим.

Не выращенным.

Рождённым.

В теле, где несколько жреческих линий соединятся естественно.

Аннунаки рассчитали, что Альбина несёт сильную линию воды и древнюю венерианскую наследственность.

Аркадий — линию света и след нифилльской структуры.

Их сочетание уже однажды существовало.

Элла.

Нифилла.

Запретный союз.

Элохим.

Но теперь аннунакам нужен был не повтор Элохима.

Им нужен был следующий шаг.

Человек, у которого каналы откроются ещё до рождения.

Тело, способное принимать сигналы сразу из нескольких уровней Вселенной.

Не чип.

Не матрица.

Живой приёмник.

Аркадий почувствовал холод.

— Поэтому они устроили нашу встречу?

Гаруда покачал головой.

— Они могли устроить обстоятельства.

— Но не любовь.

— Именно.

Альбина посмотрела на Аркадия.

И впервые в её взгляде был не страх за себя.

Злость.

Очень спокойная.

— Они хотят использовать то, что им не принадлежит.

Гаруда ничего не ответил.

Потому что сказать было нечего.

---

Но существовала ещё одна причина.

Более страшная.

Во время первого прорыва камней антимира пострадали не все области молодой Вселенной.

Высокие слои успели закрыться.

Аркадий увидел их как огромные пространства света.

Не планеты.

Не галактики.

Скорее уровни существования, где сама материя была легче.

Там форма подчинялась мысли быстрее.

Там существа не нуждались в тяжёлых телах.

Там антимир не мог закрепиться.

Когда камни прорвались внутрь молодой Вселенной, хранительницы этих областей запечатали переходы.

Позднейшие земные легенды называли подобных существ дакинями.

Но то, что видел Аркадий, мало напоминало религиозные изображения.

Высокие женские фигуры из света.

Некоторые с крыльями.

Некоторые без тел.

Другие состояли из движущихся геометрических узоров.

Они стояли у разломов.

И закрывали их.

Не дверями.

Собственной энергией.

Каждый проход сворачивался сам в себя и исчезал.

Аннунаки оказались отрезаны от верхних миров.

Для них это стало катастрофой.

Потому что именно там сохранялись уровни энергии, которых они больше не могли достигнуть.

Именно там ещё существовали формы, не испорченные антимиром.

Именно там мог находиться ответ на их главный вопрос.

Как снова стать теми, кем они были до падения.

Но печати дакинь не открывались технологиями.

Они не реагировали на корабли.

На оружие.

На вычисления.

На квантовые машины.

На биологические ключи.

Потому что печать была настроена не на форму.

На состояние сознания.

Пройти мог только тот, чья внутренняя сеть соответствовала высокому миру.

Просветлённый.

Или...

Аркадий понял раньше, чем Гаруда договорил.

— Его копия.

— Почти.

— Новый Мессия.

— Да.

Аннунаки хотели создать человека, который будет достаточно чистым проводником, чтобы печать приняла его за своего.

А потом использовать его как клин.

Открыть через него проход.

Сначала один.

Потом второй.

Потом сотни.

---

Альбина побледнела.

— И если они попадут туда?

Гаруда посмотрел на неё.

— Тогда начнётся переделка.

Аркадий вспомнил раковую опухоль.

Но теперь метафора стала намного страшнее.

Пока аннунаки существовали только в тяжёлых слоях, Вселенная могла локализовать заражение.

Как организм окружает опухоль тканью.

Но если антимир проникнет в высокие пространства, граница исчезнет.

Аннунаки получат доступ к энергиям, которые смогут использовать для перестройки всё более крупных областей.

Законы будут изменяться.

Плотности — смещаться.

Миры — становиться совместимыми с их формой жизни.

Они будут считать это победой.

Освобождением.

Созданием совершенной Вселенной.

Но Мироздание увидит другое.

Часть организма перестала согласовываться с целым.

Начала потреблять всё вокруг.

Переписывать соседние ткани под себя.

Тогда начнётся схлопывание.

Не взрыв.

Наоборот.

Отказ от поддержки.

Энергия перестанет поступать.

Связи начнут исчезать.

Пространство будет сворачиваться.

Материя — распадаться.

Мир — терять возможность продолжаться.

Пока вся заражённая область не будет разобрана до самого простого состояния.

— До атомов? — спросил Аркадий.

— Глубже.

В комнате стало тихо.

Даже попугай ничего не сказал.

---

Аркадий смотрел на Альбину.

Теперь их любовь казалась окружённой огромной системой чужих расчётов.

Аннунаки знали их прошлые линии.

Наблюдали за встречей.

Ждали пробуждения воды.

Ждали света.

Возможно, рассчитывали следующий шаг.

Но одна вещь оставалась вне их вычислений.

Свобода.

Альбина подошла к нему.

— Скажи мне одну вещь.

— Какую?

— Если бы они никогда не существовали, ты всё равно выбрал бы меня?

Аркадий долго молчал.

Не потому, что сомневался.

Потому что понял, насколько важен ответ.

— Да.

Вода в стакане дрогнула.

Свет вокруг его рук стал теплее.

Гаруда наблюдал.

— Именно поэтому их проект всё ещё не завершён.

Аркадий повернулся.

— Потому что мы можем отказаться?

— Потому что любовь, если она свободна, не подчиняется расчёту.

Попугай добавил:

— Вот почему аннунаки так любят технологии. Машина хотя бы не меняет мнение в последний момент.

Альбина впервые улыбнулась.

---

Но ночью ей приснился сон.

Она стояла перед огромными вратами.

За ними был свет такой силы, что невозможно было смотреть.

На воротах лежали семь печатей.

Перед каждой стояла дакиня.

Одна держала чашу воды.

Другая — огонь.

Третья — ветвь.

Четвёртая — зеркало.

Пятая — колокол.

Шестая — книгу без букв.

Седьмая ничего не держала.

Она просто смотрела.

Альбина подошла.

— Вы меня пропустите?

Седьмая дакиня спросила:

— Зачем?

Альбина не знала, что ответить.

И тогда увидела за собой тень.

Огромную.

Чёрную.

С хитиновыми крыльями.

Она тянулась к вратам через её собственное тело.

Альбина проснулась.

Аркадий сидел рядом.

— Что случилось?

Она долго не могла говорить.

Потом прошептала:

— Теперь я знаю, почему они хотят, чтобы Мессия был человеком.

— Почему?

Она посмотрела на него.

— Потому что двери открываются не перед силой.

— А перед чем?

— Перед тем, кого считают своим.

И в этот момент где-то далеко, под древними слоями Миргарда, одна из печатей Хранилища колен треснула.

Финальная глава
Возвращение
После встречи с дакиней Аркадий и Альбина больше не пытались открывать врата.
Они поняли простую вещь.
Если дверь закрыта, недостаточно научиться её взламывать.
Нужно стать тем, для кого она перестанет быть дверью.
И потому они начали с самого трудного.
С себя.
Не с астральных путешествий.
Не с поиска сверхспособностей.
Не с попыток вызвать свет или поднять воду.
Они начали с практики, которую в их мире называли Фалунь Дафа.
Аркадий сначала относился к этому так, как относился ко всему неизвестному.
С недоверием.
Он читал.
Сравнивал.
Наблюдал.
Ждал противоречий.
Но постепенно понял, что главное происходило не в словах.
Главное происходило в тех моментах, когда нужно было выбрать.
Ответить раздражением или промолчать.
Отстоять самолюбие или уступить.
Осудить или попытаться понять.
Сделать добро тогда, когда никто не увидит.
И ничего не получить взамен.
Именно здесь начиналось настоящее изменение.
Не мистическое.
Почти бытовое.
Но каждый такой выбор словно открывал внутри ещё один канал.
________________________________________
Сначала Аркадий снова увидел свет.
Не тот, который появлялся во время Колена света.
Этот был тише.
Он стал замечать его вокруг людей.
У одного свет был плотным и ровным.
У другого дрожал.
У третьего почти исчезал, когда человек лгал.
Альбина начала чувствовать пространство ещё тоньше.
Вода слушалась её без усилия.
Но вскоре она поняла, что дело уже не в воде.
Она могла чувствовать состояние растений.
Иногда слышала их не словами, а образами.
Кактус на подоконнике однажды показал ей целое небо.
Не это.
Другое.
С тремя лунами.
С серебристым морем.
С белыми башнями.
Альбина заплакала.
Аркадий подошёл.
— Что ты увидела?
Она не ответила сразу.
Потом сказала:
— Дом.
________________________________________
Так они начали понимать Библиотеку.
Миргард не хранил исчезнувшие миры как музей.
Он хранил их как живые указатели.
Животное.
Растение.
Форма крыла.
Структура листа.
Цвет глаза.
Запах цветка.
Каждый вид мог быть не просто земной жизнью, а дверью памяти.
Не в буквальном смысле.
Следом.
Отпечатком.
Настройкой.
Ключом к пространству, откуда когда-то пришла эта форма.
Элла и Нифилла давно исчезли в материальном слое.
Их планеты были разрушены.
Их города рассыпались.
Их моря испарились.
Но исходные пространства, из которых произошли их формы, сохранились глубже.
Тоньше.
Выше по частоте.
Там антимир не смог закрепиться.
Он просто не выдерживал той среды.
Альбина узнавалась в одном мире.
Аркадий — в другом.
Не глазами.
Душой.
Она видела серебряные воды Эллы.
Он — золотые равнины Нифиллы.
Но теперь они понимали:
их задача не вернуться каждый в свой мир.
Их задача — вспомнить оба.
________________________________________
Сверхспособности открывались постепенно.
И чем больше их становилось, тем меньше они ими пользовались.
Это удивило Аркадия больше всего.
Когда-то он мечтал бы проверить каждую.
Измерить.
Повторить.
Записать.
Теперь ему было достаточно знать, что способность существует.
Он мог видеть дальше обычного зрения.
Иногда слышал мысли на расстоянии.
Иногда чувствовал человека ещё до звонка.
Альбина могла входить в пространство сна сознательно.
Вода сохраняла её намерение.
Растения отвечали.
Они оба научились ощущать тонкие переходы между мирами.
Но самым важным было другое.
Страх слабел.
Жажда доказать — исчезала.
Обида держалась всё меньше.
Смерть перестала выглядеть стеной.
И тогда Гаруда пришёл к ним в последний раз.
Он появился без разлома света.
Просто стоял у окна.
Попугай посмотрел на него.
— Опоздал.
Гаруда улыбнулся.
— Наоборот.
Аркадий понял.
— Мы почти дошли?
— До чего?
Аркадий задумался.
Когда-то он ответил бы: до Просветления.
Теперь это слово казалось слишком большим.
— До состояния, в котором больше не нужно спрашивать.
Гаруда кивнул.
________________________________________
Аннунаки всё ещё существовали.
И всё ещё искали путь наверх.
Но теперь Аркадий и Альбина видели их иначе.
Не как абсолютное зло.
Как тех, кто заблудился слишком далеко.
Они потеряли первоначальные антропоморфные тела.
Потом — способность внутреннего изменения.
Потом начали компенсировать это технологиями.
Технологии давали силу.
Но не возвращали направление.
Аннунаки научились менять оболочки.
Но так и не вспомнили, как менять себя.
Альбина однажды сказала:
— Если просто закрыть им путь, ничего не изменится.
Аркадий посмотрел на неё.
— Ты хочешь открыть врата?
— Не врата.
— Тогда что?
— Окно.
________________________________________
Они нашли место на Миргарде, где Библиотека была особенно плотной.
Лес.
Старый.
Почти нетронутый.
Там росло дерево, листья которого ночью отражали не звёзды Земли.
Рядом жил редкий вид птиц с золотыми глазами.
А у ручья росли белые цветы с сапфировой сердцевиной.
Элла.
Нифилла.
Следы двух миров рядом.
Альбина положила руку на дерево.
Аркадий коснулся земли.
Их каналы открылись одновременно.
Не силой.
Согласием.
Пространство стало прозрачным.
Перед ними появились два мира.
Не материальные планеты прошлого.
Их более тонкие источники.
Элла — серебряные моря, белый свет, сапфировые небеса.
Нифилла — золотые равнины, огненное небо, тёплые горы.
Они существовали.
Не как воспоминание.
Как продолжение.
Аннунаки увидели их.
Впервые за тысячелетия.
И остановились.
Они не могли пройти.
Их тела не выдерживали перехода.
Хитиновые формы начинали разрушаться уже у самой границы.
Один из аннунаков протянул руку.
Она почернела.
Он отступил.
Аркадий сказал:
— Вы можете смотреть.
— Но не входить?
— Пока нет.
— Что требуется?
Альбина ответила:
— Не машина.
— Тогда что?
— Вернуться к себе.
Аннунак посмотрел на неё.
— Наши прежние тела уничтожены.
— Значит, создайте новые.
— Мы умеем.
Аркадий покачал головой.
— Не такие.
Он указал на проход.
— Вам нужно не только изменить форму тела. Вам нужно снова стать совместимыми с тем миром, из которого вы пришли.
Аннунаки долго молчали.
Впервые за всю историю им показали цель, которую нельзя было захватить.
Только заслужить изменением.
________________________________________
Они начали с тел.
Это было для них проще всего.
Биотехнологии позволяли многое.
Сначала новые оболочки были грубыми.
Потом всё ближе к древней антропоморфной форме.
Исчезали хитиновые пластины.
Менялись глаза.
Позвоночник.
Кожа.
Органы чувств.
Но вскоре они поняли, что одной формы недостаточно.
Высокие миры не принимали их.
Тогда началось то, чего не происходило тысячелетиями.
Аннунаки начали изучать не другого.
Себя.
Учились не подавлять страх.
А видеть его.
Не усиливать власть.
А отказываться от неё.
Не брать энергию.
А отдавать.
Для некоторых это оказалось невозможным.
Они ушли обратно в тяжёлые миры.
Другие остались.
Менялись медленно.
Поколениями.
Но менялись.
И однажды первый аннунак подошёл к границе Эллы.
Не в скафандре.
В новом антропоморфном теле.
Он протянул руку.
Она не разрушилась.
Он заплакал.
Не от боли.
От узнавания.
________________________________________
Потом они начали строить свой мир заново.
Не копию прошлого.
Не империю.
Не крепость.
Мир, в котором технология больше не должна была заменять душу.
Аркадий и Альбина наблюдали за этим издалека.
Им уже не нужно было вмешиваться.
И тогда пришло время их собственного возвращения.
Они стояли в том же лесу.
Попугай сидел на ветке.
Старый кактус каким-то образом тоже оказался рядом — или, возможно, Аркадий уже перестал понимать, что значит «рядом».
Гаруда стоял между деревьями.
— Боишься? — спросила Альбина.
Аркадий подумал.
— Нет.
— Совсем?
— Немного.
Она улыбнулась.
— Значит, ты всё ещё человек.
Перед ними открылись два пространства.
Серебряное.
Золотое.
Но теперь между ними появилась третья дорога.
Белая.
С золотым и сапфировым светом одновременно.
Аркадий посмотрел на Гаруду.
— Что это?
— Ваш путь.
— Куда?
Гаруда улыбнулся.
— Зачем тебе знать заранее?
Аркадий рассмеялся.
Впервые за долгое время легко.
Альбина взяла его за руку.
Они шагнули.
И Миргард не закрылся за ними.
Потому что Библиотека не запирает книги.
Она хранит дороги.
________________________________________
На Земле наступало утро.
Люди шли на работу.
Дети собирались в школу.
Где-то спорили.
Где-то мирились.
Кто-то делал зло.
Кто-то помогал незнакомому человеку и даже не думал, что совершает нечто важное.
Но именно в такие моменты где-то внутри открывался маленький канал.
Почти незаметный.
И Вселенная отвечала.
Не наградой.
Возможностью стать больше.
На подоконнике в пустой квартире Аркадия цвёл кактус.
Рядом сидел серый жако.
Он долго смотрел на восходящее Солнце-Сын.
Потом сказал:
— Ну вот.
Помолчал.
И добавил:
— Теперь можно начинать настоящую историю.
Кактус распустил цветок.
А где-то далеко, в мирах, которые когда-то считались погибшими, снова зажигались огни.
Конец.