Пока я жив. Глава 8. Павел

Первый рейтинговый бой запомнился не тем, что было на ринге, а тем, что было до него.

До этого я выступал на разогреве. Выходил в самом начале карда, против таких же новичков, которые только пришли в профессиональный спорт. Это были бои для публики, для опыта, для того, чтобы набить руку и посмотреть, что я могу в новом виде. Но рейтинговые бои — это совсем другая планка. Здесь собираются те, кто уже доказал, что умеет драться. Уровень выше, деньги другие, и соперники злее. Ответственность — абсолютная.

За несколько дней до этого Марк Леонидович зазвонил мне и коротко, по-деловому, бросил:

— Паш, нужна кличка. Профессиональный боец не может быть просто "Павел Чупахин". Зритель должен запомнить. Как тебя объявлять?

Я сидел на подоконнике, смотрел на вечернюю Москву и думал. Вспомнил пса, который ушёл за отцом. Вспомнил, как он выл по ночам, как был верен до конца. Вспомнил его мощь, ярость и безмолвную преданность.

— Гром, — сказал я. — Пусть будет Гром.

— Гром? — Марк усмехнулся. — Звучит. Зло. Запоминается. Ладно, Гром так Гром.

Вот так я стал Громом. А мой соперник, Дмитрий Панкратов, был известен в тусовке как "Северный". За жёсткость и холодную, питерскую расчётливость.

Раздевалка была узкая, душная, с облупленной краской на стенах. Я сидел на жёсткой скамье, заматывал бинты и слушал, как в коридоре гудит толпа. Этот гул отличался от любительских турниров. Там болели свои, знакомые. Здесь — чужие люди, пришедшие посмотреть на зрелище. Они платили за кровь. И им было всё равно, кто я такой.

Малышев сидел рядом, молча перебирал перчатки. Егорыч стоял у двери, скрестив руки. Взгляд — спокойный, но я чувствовал: он тоже напряжён.

— Соперник серьёзный, — сказал он. — Панкратов. "Северный". Из Питера. Бьёт жёстко, работает первым номером. Любит давить, лезть в размен. Твоя задача — не поддаваться, держать дистанцию, ловить его на ошибках. И встречать. Слышишь, всякий раз встречать. Ни одного удара не оставлять без ответа.

Я кивнул. Малышев поднял на меня глаза:

— Ты только не зажмись, Паш. Он провоцирует. Будет лезть, бить, вязаться в клинч, мешать тебе работать. А ты делай своё. Слышишь? Своё.

— Слышу.

— И не смотри на публику. Они ждут шоу. Дай им его, но голову не теряй.

Я усмехнулся:

— Постараюсь.

В зале было темно, только ринг залит белым светом. Пахло табаком, духами, чем-то сладковатым. Свет погас окончательно, и на секунду воцарилась полная, звонкая тишина. Потом из динамиков рявкнула музыка, и в темноте зажёгся прожектор, выхвативший из неё яркое, освещённое пятно ринга. Голос ринг-анонсера, громкий, раскатистый, пронзил зал:

— В СИНЕМ УГЛУ — НЕПОБЕДИМЫЙ, НЕПРЕКЛОННЫЙ, СОКРУШИТЕЛЬНЫЙ... ПАВЕЛ "ГРОМ" ЧУУУУУПАХИН!

Я шагнул вперёд. Подошёл к канатам, перешагнул их, оказался на настиле. Вокруг ревела толпа. Я поднял руки. Зал взорвался.

— А В КРАСНОМ УГЛУ — ЖЁСТКИЙ, ХОЛОДНЫЙ, БЕСПОЩАДНЫЙ...ДМИТРИЙ "СЕВЕРНЫЙ" ПАААААНКРАТОВ!

Второй боец вышел. Высокий, жилистый, с коротко стриженной головой и злым прищуром. Он был в чёрных кикбоксёрских штанах с белыми вставками. У меня — синие, как у Малышева. Он шёл, не поднимая глаз, и смотрел только на меня. Панкратов поднял руки. Зал заорал громче. Видимо, публика его знала. Формула боя была 5 раундов по две минуты.

Мы сошлись в центре. Судья что-то говорил, но я не слышал. Я смотрел в глаза "Северному" и ждал гонга.

Первый раунд начался осторожно. Панкратов не бросился сразу. Он прощупывал, выбрасывал джеб, проверял мою реакцию. Один раз попытался достать меня прямым, но я ушёл, и его кулак рассёк воздух у самого подбородка. Я ответил лёгким джебом, попал. Он недовольно качнул головой. Ноги мы подключали нечасто, больше для контроля дистанции.

Во втором раунде он включился. Пошёл вперёд, сокращая дистанцию, и начал бить сериями. Я закрывался, ловил удары на локти, отвечал. В один момент он поймал меня в размене — его правый боковой пришёлся по корпусу, под рёбра. Я крякнул, отступил. В ответ пробил прямой в лицо. Он принял, но продолжил давить.

Третий раунд стал настоящей рубкой. Панкратов лез, не останавливался, выбрасывал удары с обеих рук, активно подключал ноги. Мы сходились в центре, обменивались сериями, снова расходились. Я пропустил несколько неприятных ударов, но и сам достал его хорошо. Хай-кик прилетел ему в голову просто здорово, мне даже самому понравилось. Бровь у него была рассечена, кровь заливала глаз, но он не сдавался.

В перерыве Егорыч сказал:

— Он устал. Видишь? Уже не тот. Работай, не останавливайся. Дожми.

Четвёртый раунд я начал с атаки. Пошёл вперёд, прижал его к канатам и начал работать. Бил по корпусу, в голову, снова в корпус. Отступал от него, добавлял удары ногами и опять осыпал ударами с обеих рук. Панкратов закрывался, пытался отвечать, вязаться в клинче, но я уже не давал ему продыху. Я слышал, как ревёт зал, как хрипит он, как скрипят канаты под нашим весом. Стоило рефери нас растащить, я опять включался в работу. Ноги, ближняя дистанция, серия с рук.

В какой-то момент он пропустил прямой в челюсть и поплыл. Я добавил ещё. Ещё. Ещё. Он уже не защищался, только вжимался в канаты. Судья бросился между нами, отсчитал и махнул рукой. Технический нокаут.

Я отступил. Поднял руки. Зал орал. Я стоял, тяжело дыша, пот заливал глаза, руки дрожали. Это была победа. Рейтинговая, профессиональная.

Ко мне в ринг поднялся человек с микрофоном, тяжело переступая через канаты. В лучах прожектора блеснул логотип какого-то кабельного канала Москвы.

— Прямой эфир! — возбуждённо сказал он, суя микрофон мне в лицо. — Павел "Гром" Чупахин, эта ваша первая крупная победа на профессиональном ринге! Что вы чувствуете?

Я вытер пот тыльной стороной перчатки, посмотрел в камеру. Внутри было тяжело, но на душе — спокойно.

— Чувствую уважение, — сказал я. — Дмитрий — сильный боец. Я сегодня был точнее, но это только начало. И спасибо тем, кто пришёл и смотрел. Это для вас.

— Отличные слова! — затараторил журналист. — Уже через несколько минут вы будете в раздевалке, но перед этим — пара слов вашим поклонникам в Москве!

Малышев влетел на ринг, обнял меня, что-то кричал. Егорыч похлопал по плечу. Марк Леонидович стоял у ринга, довольно улыбаясь.

А я посмотрел на Панкратова. Он сидел в углу, опустив голову, приложив полотенце к разбитой брови. Его секунданты суетились вокруг. Он дышал тяжело, рвано. В его глазах не было злости. Только усталость и то, что я слишком хорошо знал. Опустошение.

Я перешагнул канаты, подошёл к нему. Толпа не сразу поняла, что происходит. Я подождал, пока он поднимет голову.

— Нормально, Дим? — спросил я.

Он посмотрел на меня. Несколько секунд молчал. Потом криво усмехнулся разбитой губой.

— Нормально. Реванш за тобой, ты не думай.

— Буду ждать, — сказал я.

Я протянул ему руку. Он помедлил, потом пожал. Ладонь у него была горячая, липкая от пота. Мы обнялись. В этот момент в зале кто-то зааплодировал, потом ещё, и вдруг уже весь зал хлопал. Люди видели не просто бой, а то, что после него остаются двое, которые уважают друг друга.

Я вернулся в свой угол. Малышев хлопнул меня по спине:

— Красиво, Чупахин. Очень красиво.

Я ничего не ответил. Просто стоял и смотрел, как Панкратов поднимается и уходит с ринга. Он шёл, пошатываясь, но сам. И в этом было что-то правильное.

В раздевалке я сел, начал разматывать бинты. Пальцы дрожали. Адреналин уходил, оставляя после себя пустоту. Дверь открылась. Вошёл Панкратов. Без секундантов, один. Он держал у брови полотенце.

— Слушай, Паш, — сказал он, остановившись в проходе. — Ты действительно сильный. Я не поддавался. Ты просто лучше. И... мне понравилось с тобой работать, правда.

Я посмотрел на него.

— Это только первый рейтинговый. Всякое может быть.

Он усмехнулся.

— Поэтому и говорю. Не расслабляйся. В следующий раз будет иначе.

— Договорились.

Он кивнул и вышел. Я остался один. Сидел, смотрел на свои руки. Они ещё дрожали. Но внутри было спокойно. Потому что я понял: профессиональный ринг — это не только война. Это ещё и уважение. К тем, кто выходит против тебя. К тем, кто умеет держать удар. К тем, кто понимает: после боя вы не враги. Вы просто бойцы, которые делают одно дело.

И это, наверное, было важнее любой победы.