Пока я жив. Глава 9. Павел

Гонорар мне передал лично Марк Леонидович. Мы встретились после боя, уже затемно, у его машины. Он пожал мне руку, достал из внутреннего кармана конверт и протянул без лишних слов.

— Держи, Паш. Честно заработанные.

Я взял конверт. Он был плотный, тяжёлый. Я открыл его уж дома. Открыв, я присвистнул. Ничего себе. Вот это сумма. Деньги — новые, хрустящие, пахли типографской краской. Я пересчитал их дважды, и сумма была больше, чем было оговорено в контракте сначала. За один бой я получил столько, сколько не заработал бы за полгода в школе.

Я сидел на скамье, смотрел на эти бумажки и думал. Вспоминал, как мать возвращалась с завода вымотанная, как мы первый год после отца жили от зарплаты  до зарплаты, как я разгружал машины с арбузами на рынке. А теперь вот — конверт. Один бой. И это всё меняло.

В школе к тому времени начались задержки с зарплатой. Сначала на неделю, потом на две, потом на месяц. Учителя роптали, но молчали — куда деваться. Мне же было проще: я не зависел от этих денег. Но сам факт — работаешь, выкладываешься, а тебе не платят — бесил. И я всё чаще ловил себя на мысли, что школа для меня уже не главное.

Альбина Борисовна появилась в начале учебного года. Тамару Константиновну проводили на пенсию, а на её место прислали эту — сухую, высокомерную, с вечно поджатыми губами. Она с первого дня дала понять: прежние порядки её не устраивают. И я почему-то сразу попал у неё в разряд неблагонадёжных.

Первое, что она сделала, — отобрала у меня физкультуру и кружок, оставив только математику. Это было её решение, и она не стала его объяснять. Просто сообщила через завучей: нагрузка пересмотрена. Я не спорил. Хотя внутри что-то оборвалось: спорт — это была моя тема, я умел его давать детям. Но она посчитала иначе.

Затем она через тех же завучей сообщила: все учителя отныне ходят в костюмах с галстуками. Никаких спортивных костюмов, никаких джемперов. Только строгая форма одежды. Я подчинился. На августовский педсовет, самый первый перед началом учебного года, пришёл в тёмном костюме, белой рубашке, при галстуке. И всё равно получил своё.

Она скользнула взглядом по моему лицу — на скуле расплылся пожелтевший синяк, — потом по ноге, на которую я прихрамывал, и процедила:

— Павел Анатольевич, что это за вид? Учитель не должен выглядеть, как ханыжка с подворотни. Вы в школе или где?

Это был единственный раз, когда она назвала меня по имени-отчеству. Дальше я для неё стал просто «молодым человеком» или «Чупахиным».

Я сдержался. Хромал я после боя: в третьем раунде мы с соперником одновременно ударили ногами и столкнулись голеностопами. Боль прошила ногу так, что в глазах потемнело, но я довёл бой до конца и выиграл. Нога после этого распухла, и я хромал, как старый дед. А синяк на скуле — от его правого бокового. Тоже профессиональный сувенир.

— Это временно, — ответил я. — Травма.

— Травма, — она покачала головой. — Посмотрим, что дальше будет.

Больше она в тот день ничего не сказала. Но я видел: запомнила. И не простила.

Второй раз она вызвала меня в октябре. Я зашёл к ней после уроков. Она сидела за столом, прямая, как жердь. На носу — очки, на лице — выражение человека, который собирается отчитать провинившегося школьника.

— Потрудитесь объяснить, молодой человек, что это у вас с лицом? — начала она без всякого «здравствуйте».

Я машинально тронул пластырь. Сечка от вчерашнего спарринга.

— На тренировке, — ответил я.

— На какой ещё тренировке? — она вскинула бровь.

— Я занимаюсь кикбоксингом. Профессионально. Вы не знали? Все знают.

Она помолчала, потом скривила губы:

— Ах, вот оно что. Кикбоксинг. Ну-ну. Тогда понятно, откуда у вас это.

Она окинула меня взглядом, полным брезгливости.

— Работаете в школе, а вид — будто из подворотни. Дети смотрят на вас. И что они видят? Учителя с разбитым лицом.

— Они видят человека, который занимается спортом, — сказал я.

— Ваш с позволения сказать "спорт" — это не спорт, а мордобой, — отрезала она. — Спорт - это плавание. Легкая атлетика. Футбол с хоккеем, на худой конец. А драка на потеху публике это не спорт, а драка на потеху публике, давайте уж вещи своими именами называть. И я не понимаю, как педагог может этим увлекаться. Это несовместимо с воспитанием детей.

— Я не вижу противоречия.

— А я вижу. И, поверьте, сделаю всё, чтобы вы это поняли.

С того дня она взяла меня в оборот.

В начале второй четверти Альбина Борисовна вкатила мне персональный контроль. Завучи — две пожилые женщины с блокнотами — две недели сидели у меня на уроках. Записывали, качали головами, переглядывались. Я вёл занятия, как вёл, — спокойно, по плану. Но по их лицам было ясно: вывод уже готов.

По итогам контроля меня подняли на очередном педсовете. Я стоял на виду у всех коллег, а Альбина Борисовна долго и нудно меня отчитывала. Потом зачитала заключение: «Недостаточный уровень педагогической подготовки, слабая дисциплина на уроках, соответствует занимаемой должности при условии выполнения выданных рекомендаций». Я слушал и сжимал кулаки. Всё это было ложью. Мои девятые писали контрольные лучше, чем у других. В том числе и назначенные извне Но спорить было бесполезно.

— Вам объявляется строгий выговор, Чупахин, — подвела она черту. — Надеюсь, вы сделаете выводы.

— Сделаю, — ответил я, глядя ей в глаза.

В начале третьей четверти она пришла ко мне на урок геометрии в девятый класс сама. Без предупреждения. Села на заднюю парту, раскрыла блокнот. Я как раз объяснял теорему косинусов. Урок шёл нормально: дети слушали, отвечали, решали у доски. Я привёл задачу: вычислить расстояние между двумя деревьями на берегу реки, зная расстояние от каждого до третьей точки и угол между направлениями. Класс оживился, кто-то даже сам вызвался к доске.

После звонка Альбина Борисовна подошла ко мне и, не понижая голоса, заявила:

— Это был не урок, а цирк, Чупахин. Вы не учитель. Вы не умеете работать с классом. Дети вас не слушают. Они вас боятся.

— Дети решали задачи, — возразил я. — Урок прошёл по плану.

— По какому плану? — она усмехнулась. — Вы просто развлекали их. А математика — это серьёзный предмет. Её нужно преподавать, а не показывать фокусы. Впрочем, что можно требовать с учителя, у которого нет педагогического образования и которого взяли лишь для того, чтобы заткнуть брешь в расписании. И знаете, если у вас нет педагогического мастерства и за два года работы в школе вы ничему не научились, может лучше набраться мужества и уйти? Дети не виноваты в том, что математику у них ведет случайный человек, не имеющий никакого представления ни о методике, ни о психологии ребёнка.

Я сдержался. Не стал отвечать при детях. Просто собрал тетради и вышел.

А потом был чемпионат России. Я готовился к нему несколько месяцев. Подал заявление на отпуск за свой счёт. Альбина Борисовна вызвала меня в кабинет. Я вошёл, встал у стола, не садясь. Она сделала вид, что не заметила, перебирала бумаги. Потом подняла глаза.

— Я не подпишу ваше заявление, Чупахин.

— Почему? — спросил я спокойно.

— Потому что не хочу. Идёт учебный процесс, у вас девятый класс, у детей на носу экзамены. Дети не должны страдать из-за вашего... увлечения.

— Это чемпионат России, — сказал я. — Я готовился. Я имею право на отпуск.

— Право? — она усмехнулась. — Какие у вас права? Вы — учитель. Ваше право — сидеть в классе и давать уроки. А не разъезжать по турнирам.

— Я заменю занятия. Отработаю.

— Нет, — отрезала она. — Я всё сказала.

Я почувствовал, как внутри поднимается волна. Глухая, тяжёлая. Я сжал зубы.

— Альбина Борисовна, я не прошу у вас разрешения на прогул. Я прошу оформить отпуск. По закону.

— По закону? — она прищурилась. — А вы вообще знаете, что такое закон? Вы же у нас спортсмен. Для вас законы — пустой звук.

Она встала, оперлась ладонями о стол.

— Знаете, кто вы, Чупахин? Вы — случайный человек в школе. Вас взяли, потому что не было никого. Вы без педагогического образования, без опыта. С первого дня вы мне не подходили. Я вам оставила только математику, забрала физкультуру и кружок. А вы и этого оценить не сумели.

Внутри у меня всё кипело. Я смотрел на неё и чувствовал, как кровь стучит в висках.

— Вы забрали у меня часы, потому что боитесь, что я имею слишком большое влияние на детей, — сказал я. — А не потому, что я плохой учитель.

— Что вы несёте? — она повысила голос. — Ваши уроки полны методических ошибок. Анна Кирилловна при проверке на это указала. И я сама это увидела. Вы не умеете строить занятие совершенно. Какой из вас учитель?

— Мои контрольные класс пишет лучше, чем у других математиков в параллели девятых классов, — отрезал я. — И вы это знаете, потому что последнюю контрольную по вашему указанию проверял не я, а Лидия Викторовна. И она вам об этом сказала. А Анна Кирилловна так написала, потому что вы ей приказали.

Она побагровела.

— Вы... вы ответите за эти слова, Чупахин!

— Пусть будет так, — я не отводил глаз. — Но я всё равно уеду на чемпионат.

Она резко села, выдохнула, словно ей не хватало воздуха.

— Вы никуда не поедете. Я вас не отпускаю.

— Тогда я уеду самовольно, — сказал я тихо, но отчётливо.

Она медленно подняла голову. В её взгляде вспыхнуло не удивление — ненависть.

— Что вы сказали?

— Я уеду самовольно. Мне нужен этот турнир.

Она вскочила.

— Вы понимаете, чем это для вас закончится?! Я вас уволю по статье! За прогул! Без выходного пособия! Без права работать в школе!

— Мне всё равно, — ответил я.

— Вам всё равно? — её голос сорвался на крик. — Да вы хоть понимаете, что вы теряете?! Вы думаете, вас после этого куда-нибудь возьмут? С вашей репутацией, с вашим самовольством? Да вы нигде больше не устроитесь!

— Я не собираюсь работать в школе, — сказал я.

Она замолчала. Несколько секунд сверлила меня взглядом. Потом медленно опустилась в кресло.

— Вот как? — произнесла она уже тише. — Ну, конечно. Куда уж вам до школы. Вы же у нас... профессиональный спортсмен.

Она скривила губы.

— Идите, Чупахин. Заявление заберите с собой. Я его не подпишу. А вы... делайте что хотите. Но помните: я вас предупредила.

Я1 развернулся и вышел.

В коридоре было тихо. Я шёл, не оглядываясь. В голове стучало: «Статья тридцать три. Прогул. Увольнение». Но мне было всё равно. Потому что я уже принял решение. Школа для меня закончилась в тот момент, когда она сказала, что я — позор коллектива. Ни на какой чемпионат я, конечно, не поехал.

Гонорар стал последней каплей. Я принёс заявление об увольнении и положил ей на стол.

— Я увольняюсь, — сказал я.

Она подняла глаза. В них мелькнуло облегчение, которое она даже не пыталась скрыть.

— Наконец-то, — произнесла она. — Учителя из вас всё равно бы не получилось. Вы не тот человек.

— Вы это уже говорили, — заметил я.

— Говорила. И скажу еще раз. И еще одну вещь скажу напоследок, Чупахин. Я надеюсь, что вы не проломите кому-нибудь голову в тёмном переулке и не сядете. Хотя, признаться, такой вариант развития событий вполне ожидаем.

Она остановилась у окна, глядя на меня сверху вниз.

— Вы знаете, что бывает с такими, как вы? Сначала — ринг, адреналин, аплодисменты. Потом — травмы, боль, выпивка. Потом — случайная драка, кровь, милиция. А потом — суд, срок, и всё, что вы умели, уже никому не нужно. Я, молодой человек, двадцать лет в школе. И поверьте, я видела таких. Из хороших семей, с хорошими данными. И все они кончали одинаково. Одни — в тюрьме, другие — на кладбище. Вы что, думаете, вас это минует?

Она говорила медленно, с наслаждением, как человек, который наконец-то может высказать всё, что думает.

— Ваш спорт — это не профессия. Это даже не спорт. Это отсрочка. От нормальной жизни, от ответственности, от самого себя. А потом — пустота. И в этой пустоте вы либо сломаетесь, либо начнёте делать то, за что сажают. Я почти уверена, что рано или поздно увижу вашу фамилию в милицейской сводке. И знаете, что самое страшное? Мне вас не будет жаль. Ни капли. Потому что вы сами выбрали этот путь.

Внутри у меня всё кипело. Но я не дал ей удовольствия. Просто взял заявление и положил перед ней.

— Подпишите заявление, — сказал я.

Она нехотя взяла ручку, черкнула свою подпись.

— Свободны, — бросила она. - Расчёт получите в бухгалтерии. Отрабатывать не надо. Я надеюсь, что больше вас здесь не увижу, даже на вечере встречи выпускников. Иначе я вызову милицию.

Она черкнула подпись. Я взял бумагу, развернулся и вышел.

В коридоре было тихо. Я шёл, и шаги отдавались гулко. В голове стучало: «Тюрьма. Кладбище. Сводки».

Я вышел на улицу. Осенний ветер ударил в лицо. Я закурил.

Она была права в одном: учитель из меня, может, и не получился. Но и тем, кем она меня видела, я не стану. Я это знал. Знал, чем занимаюсь. И знал, куда иду.

Я бросил окурок в урну и пошёл к метро.

Впереди была карьера профессионального кикбоксёра. И я был к ней готов. Потому что это мой путь. И я выбрал его сам.