Верещага-4. Та, что волков голосом гонит

На следующее утро навалил пушистый белый снег — такой густой и щедрый, что уже к полудню лежал практически по колено, укрыв долину ровным, нетронутым покрывалом. Он скрыл все возможные следы: и тяжёлые отпечатки сапог чужаков, и цепочку Мириных шагов, и даже едва заметные бороздки, где она ползла по склону. Всё стёрлось, спряталось под этой белой тишиной, будто и не было никакой погони, никакого оврага, никакой беды.

К обеду возвратились Рип и Пал с ребятнёй, нагруженные тюками, мешками и коробками. Двор сразу наполнился голосами, топотом, смехом внуков, которые, едва спрыгнув с саней, бросились кататься по свежему снегу, визжа от восторга. Жизнь завертелась новым колесом: надо было всё разобрать, рассортировать, спрятать в амбар, проверить, не промёрзло ли, не отсырело ли. Даже воздух стал другим — будто вместе с товарами из города привезли и кусочек суеты, и ощущение, что зима хоть и крепка, но не всесильна.

Гутима, не теряя времени, устроила Миру с ребёнком в небольшом тёплом закутке дома — рядом с печью, где всегда держалось ровное, доброе тепло. Там постелили сухие травы, накидали мягких одеял, повесили занавеску, чтобы свет не бил в глаза малышке по утрам. Мира поначалу всё оглядывалась, будто не верила, что можно вот так просто сидеть, качать люльку и не прислушиваться к каждому шороху за стеной. А Дина — так она назвала дочку — росла тихо, спокойно, не выказывая никаких пугающих признаков. Она смеялась солнечным зайчикам, тянула ручки к тёплым ладоням, морщила носик от запаха свежего хлеба. И ни разу не издала ни звука, который заставил бы Миру похолодеть от страха.

Дни шли, складываясь в недели, недели — в месяцы. Домашние дела сменяли друг друга, как времена года: то надо было перебрать крупу, то починить упряжь, то выстирать и развесить бельё, пока мороз не схватил его и не сделал хрустящим. В этих простых заботах и пряталась настоящая жизнь — тёплая, привычная, надёжная. И в ней нашлось место и Мире, и Дине: не как пришлым, а как своим.

А по весне, когда всё зацвело, когда земля вздохнула и потянулась к солнцу, Рип всё же засватал Миру. Не с громкими словами и не с пышными речами, а просто пришёл к Гутиме, постоял, глядя в пол, и тихо сказал:

— Хочу, чтоб она рядом была. Навсегда.

Гутима посмотрела на него долго, будто взвешивала каждое слово, потом кивнула:

— Давно пора. Сердце у тебя доброе, а руки крепкие. А она… она своё уже отбоялась. Поговори с ней.

Мира не ждала этого сватовства, не думала о нём, но, когда Рип, краснея и сбиваясь, проговорил свои слова, она вдруг почувствовала, как в груди разливается тихое тепло — такое же, как от печки в закутке. И кивнула, не в силах сказать ничего громче шёпота:

— Пусть будет так.

Вскоре сыграли скромную свадьбу — без лишней пышности, но с добрым столом, с песнями, которые пели не для гостей, а от радости, и с тем особенным светом, который бывает только в домах, где люди давно знают друг друга и умеют беречь то, что имеют.

Дина, сидя на руках у Гутимы, хлопала ладошками и смеялась, будто чувствовала: теперь всё будет хорошо. А ветер, который когда-то выл голодным зверем над ущельем, теперь шелестел листвой и нёс запах цветущих трав — спокойный, мирный, свой.

Так и жили они, поживали, добра наживали. Время текло не спеша, но и не задерживаясь: дни складывались в месяцы, месяцы — в годы, и вот Дине уже одиннадцать. Рядом с ней росли двое братьев — восьми и девяти лет, крепкие, ухватистые, оба — точь-в-точь папа Рип: широкие в плечах, спокойные, с той самой хозяйской сноровкой, когда любая работа ложится в руки сама. Все привычные к труду: кто дрова колет, кто скотину кормит, кто по двору помогает — без суеты, без понуканий, потому что в этом доме труд был не наказанием, а частью жизни, как дыхание.

Дина же вся в маму: чёрненькая, тоненькая, с упрямым огоньком в глазах, самая смышлёная из всех, знающая наизусть все сказки, легенды и приметы, что сумела выведать у матери, бабушки Гутимы, невестки Севои и других пришлых работниц и работников. И голос у неё был такой, что стоило ей подать звук — и все невольно оглядывались. Уже не раз он себя проявлял, этот голос, не просто громкий, а будто звенящий, проникающий под кожу.

Один раз поехали они всей дружной компанией в Визьму — за солью, за полотном, да и просто пройтись по ярмарке, послушать городские новости. Ночевали в трактире: дом большой, шумный, пахнущий жареным луком и мокрым сеном. В ту ночь в окно пытался залезть вор — тихий, ловкий, думал, никто не заметит. Да только не учёл он Дину: ей тогда ещё шесть лет от роду было. Она вдруг села на лавке, распахнула глаза и принялась кричать так громко, что у постояльцев волосы на затылке встали дыбом. Крик её не просто разбудил всех в зале — он долетел до конюшни и спугнул лошадей: те заржали, затопали, и привратник, выскочивший на шум, только руками развёл.— Да что ж это за Верещага такая громкоголосая?! Верещит так, аж жуть берет, — усмехнулся он, качая головой, но в усмешке его не было злости — скорее удивление пополам с уважением.

С тех пор в шутку её так и стали называть — Верещага. Сначала тихо, между собой, а потом слово прилипло, будто родное.

Прошло время, и прозвище обрело новую силу. Как-то пасли они общее стадо коров — всё село, расположенное внизу под долиной, скидывалось, нанимали пастухов, а дети помогали: бегали между буренками, отгоняли слепней, приносили хлеб и молоко. Так вот, в тот вечер неожиданно пожаловали волки: серые, осторожные, кружили по опушке, выжидая, когда стадо соберётся, чтобы попытаться отбить самую слабую скотину. Старик Васер, который за порядком следил, уже потянулся к рогатине, да только не успел шагнуть — Дина вдруг встала, выпрямилась, будто в неё кто-то силу влил, и закричала.

Не просто крикнула — выдала тот самый звук, от которого у взрослых мурашки бежали по спине, а у собак шерсть вставала дыбом. Голос её ударил по воздуху, как хлыст, и серые хищники, будто получив невидимый удар, шарахнулись в сторону, метнулись прочь, скрылись в сумерках. Буренки и те перестали мычать и сбиваться в кучу — будто поняли: опасность ушла.

Васер только крякнул, глядя вслед волкам, и пробормотал себе под нос:

— Ну, Верещага… Ну, даёт.

А тут ещё и Калина, мелкий торговец, заезжий родственник, стоял неподалёку: глаза круглые, рот приоткрыт. Он как раз пригнал телегу с тканями, собирался ночевать в селе, да тут такое увидел. Впечатлился так, что, едва вернувшись в соседнюю деревню, растрепал по округе: мол, есть в той долине девочка, что своим криком пугает волков. И хоть говорил он с усмешкой, а слово пошло гулять, обрастая подробностями, и вскоре даже в дальних сёлах стали шептаться: «Слышали про Верещагу? Та, что волков голосом гонит…»

Дома над этим не то чтобы гордились, но и не прятали. Гутима только вздыхала, поглядывая на Дину, и тихо говорила:

— Голос у тебя, девонька, сильный. Только помни: сила не для того, чтоб пугать...

Дина кивала, но в глазах у неё плясали искорки: ей и самой было любопытно, на что ещё способен её голос. А Рип, глядя на дочь, невольно вспоминал тот день, когда впервые увидел Миру, и думал: в этом доме всё не просто так, и даже крик — часть их общей защиты.

И жизнь шла своим чередом: солнце вставало, коровы мычали, дети росли, а прозвище «Верещага» теперь звучало не как насмешка, а как тихая похвала — знак того, что в этой семье есть своя, особая сила.

Минул ещё год. Лето выдалось жаркое, сухое, будто сама земля устала от дождей и теперь жадно тянулась к солнцу. В долине всё шло своим чередом: Рип чинил забор у пастбища, братья Дины гоняли гусей, Васер ворчал на неповоротливых телят, а Гутима, сидя на крыльце, перебирала сушёные травы, время от времени поглядывая на внучку.

Дина стояла у колодца, помогала матери носить воду — не вёдра, конечно, а глиняные кувшинчики, но всё равно дело серьёзное. И снова, как всегда, голос её то и дело вырывался наружу: то рассмеётся звонко, то крикнет брату, чтоб не лез в крапиву, то запоёт, будто проверяя, как звук ложится на тёплый воздух.

А в деревне, что стояла недалеко под долиной, тем временем пополз слух — тихий, липкий, как паутинка по траве. Говорили, будто в городе кто-то расспросы ведёт о девочке, что гонит голосом волков. Не просто так, не ради байки, а всерьёз: выспрашивают, где живёт, какого роду, кто родители, да и вообще...

Странные личности крутились возле трактира да у лавки торговца: ушлые, быстрые, с глазами, что всё примечают, да только сами ничего не рассказывают. Один, в тёмном кафтане, с серебряной пуговицей, всё выспрашивал у заезжего купца, не видал ли он девочку с чёрными волосами и громким голосом. Другой, пониже, с кривой усмешкой, шептал старосте, будто это для какой-то городской легенды, мол, собирают диковинки для знатного дома. Но староста, мужик неглупый, только хмурился: слишком уж настойчиво спрашивали, слишком уж подробно.

Весть дошла и до долины. Сперва её принёс Калина, тот самый торговец, что когда-то про Дину по округе растрепал. Приехал с телегой, выпрыгнул, стряхнул пыль с сапог и, не здороваясь толком, выпалил:

— Слышь, в городе про нашу Верещагу расспросы идут. Не простые люди, не для потехи. Глаза у них холодные, будто не сказку слушают, а добычу вынюхивают.

Гутима сразу посуровела, пальцы, перебиравшие травы, замерли.

— Кто такие? Чего хотят?

— Да кто их знает… Говорят, будто для какого-то знатного дома ищут диковинки. А может, и хуже. В городах всякое бывает.

Мира, услышав это, побледнела, но тут же взяла себя в руки.

Вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая скалы в багровый цвет, Мира позвала Дину к себе. Они сидели у печи.

— Дина, — тихо сказала Мира, глядя дочери прямо в глаза. — Ты знаешь, что голос у тебя особенный. И не всегда это хорошо, когда чужие про такое узнают.

Дина нахмурилась, будто пыталась понять, в чём её вина.

— Я же не нарочно! Я просто кричу…

— Знаю, милая. Просто теперь надо быть осторожнее. Не кричать без нужды. Не показывать силу тем, кто пришёл не помогать, а забирать.

Девочка помолчала, потом тихо спросила:

— А если опять волки? Или вор? Или… что-то плохое?

Мира положила ладонь ей на плечо — тёплую, твёрдую, как земля под ногами.

— Тогда кричи. Кричи так, чтоб земля дрожала. Но только для защиты. Только когда по-настоящему надо.

Дина кивнула, и в её глазах мелькнуло понимание — взрослое, не по годам.