Глава 7. Лиза

Новость о смерти Лизы разлеталась по банку молниеносно, обрастая слухами и надуманными подробностями. В коридорах то и дело слышалось: «Вы знали?», «Боже, какой ужас!», «Совсем же молоденькая была…» - и ещё целая гамма причитаний, неизбежных при подобных трагедиях. Впрочем, в отдаленных кабинетах известие воспринимали спокойнее, там оно сопровождалось куда более приземлёнными вопросами: «А кто это вообще?» или «Совсем её не помню».
Отдел персонала лихорадило с началом рабочего дня. Именно туда ранним утром Софья Круглова - бесконечно вымотанная псом, который всю ночь напролёт тоскливо завывал в её квартире, - направила совершенно бессвязное сообщение о смерти Лизы, в котором сложно было что-то разобрать. К тому же сотрудники отдела ещё помнили вчерашнюю истерику девушки и теперь пытались увязать эти события между собой, гадая, что же произошло на самом деле. Многие детали прояснились лишь после того, как Круглова встретилась с родителями Лизы и вызвалась сопроводить их к моргу. Однако сама поездка и горе матери с отцом вызвали в ней столь сильное потрясение, что она попросту перестала выходить на связь.
Вскоре в банке появился Арон Давидович. Заплаканная Илоночка, которая дружила с Лизой несколько лет, сквозь слёзы рассказала ему всё, что знала, в ужасе повторяя, что они «на самом деле ничего не знают о судьбе бедной Лизы». Арон Давидович, еще минутой ранее излучавший сытый оптимизм и совершенно не расположенный к столь мрачным известиям, вызвал Завьялова и поручил ему немедленно разобраться с этим «бардаком» и доложить.
- Олег Дмитриевич, давай заходи, - Завьялов подхватил Прудникова в своей приемной и увлек в кабинет. - Арон Давидович справку по Троицкой просит подготовить. Удалось что-нибудь узнать? А то кадровики сопли жуют и ничего толком объяснить не могут. Им эта Круглова из кредитного отдела написала с утра какой-то ерунды. Попробуй теперь разберись…
- Я уже всё выяснил, - спокойно ответил Прудников и достал свернутый лист бумаги. - У меня в ЦАО «на земле» есть пара знакомых.
- Давай без лирики, - нервно бросил Завьялов.
- Копию рапорта мне, конечно, не дали, но информацией из сводки поделились, - Прудников надел очки и монотонно начал читать: - «17.07.2019 в 16:20 по адресу: улица Покровка, в районе дома четыре, водитель Р. С. Шарифов, 1991 года рождения, стаж вождения с 2010 года, трезв, управляя легковым автомобилем Kia Rio…» Номер машины нужен?
- На черта мне его номер? Читай, что там дальше…
- Ну, если не нужен, тогда я вычеркну, - Олег Дмитриевич потянулся за карандашом.
- Ты издеваешься, что ли, надо мной? Дай сюда! - не сдержался Завьялов и выхватил лист у Прудникова. - Так… а вот… «Водитель двигался по проезжей части улицы Покровка со стороны Армянского переулка в направлении Покровского бульвара… при движении в районе дома четыре допустил наезд на пешехода, переходившую проезжую часть вне установленного для перехода места, в зоне видимости пешеходного перехода, слева направо по ходу движения транспортного средства». Так… что тут еще? Вот: «Троицкая Елизавета Сергеевна, 07.03.1994 года рождения. Зарегистрированная…» Понятно…
- Посмотрите, где последствия. Там интересная информация, - тихо сказал Прудников. - Это в самом конце.
- Вижу, - Завьялов бегло читал вслух: - «В результате наезда пешеход Троицкая Е. С. от полученных травм скончалась на месте происшествия до прибытия бригады скорой медицинской помощи… Труп направлен в судебный морг… автомобиль эвакуирован на спецстоянку».
- Дальше.
- «…У пострадавшей имеются внешние признаки, дающие основание полагать наличие состояния опьянения… По факту ДТП проводится проверка, решается вопрос о возбуждении уголовного дела по части третьей статьи 264 УК РФ». Она пьяная, что ли, была?
- Похоже на то. Зря бы писать не стали.
- Покровка, дом четыре… - вслух прочитал Завьялов, задерживая палец на строчках. - Слушай, а что там за место? – поинтересовался Завьялов.
- Бар там в подвале, прямо в этом доме. Вчера же ливень стеной шел после обеда, асфальт мыльный, видимость нулевая. Вот она и угодила по пьяни под колеса.
- Что же она, вышла из бара и сразу под колеса? - Завьялов отложил листок и откинулся на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику. Взгляд его стал сосредоточенным. - Надо же, до Покровки добрела… - негромко, будто самому себе, пробормотал он, качнув головой. - Это как же её накрыло-то… От Земляного вала приличный крюк. Думаю, километра три, не меньше.
- Около двух с половиной, - подтвердил Прудников, продолжая слушать рассуждения начальника.
- Сначала - утренняя истерика, потом швырнула заявление, потом несколько часов где-то колобродила, нырнула в первый попавшийся подвал и… до беспамятства напилась… Так, что ли?
- Владимир Иванович, думаю, что примерно так и было, - приглушенно произнес Прудников, многозначительно посмотрев на руководителя. - Только напилась она до чертей. И из бара не просто вышла - она оттуда, видимо, вывалилась.
- В четыре часа дня? Хотя чего там девчонке молодой - много ли надо, чтобы глаза залить? - продолжал рассуждать Завьялов. - А могла сама прыгнуть? Как думаешь?
- Это как скажете, Владимир Иванович. Как скажете… - Прудников таинственно посмотрел на Завьялова.
- В смысле?
- Вы вот всё правильно рассудили, только упускаете, с чего у неё истерика-то началась. Вы же помните, что она вчера утром устроила?
- Ну, - непонимающе отозвался Завьялов.
- Докладываю, - Прудников достал свой потрёпанный блокнот. - В результате анализа камер видеонаблюдения в здании банка установлено следующее: в 08:30 утра на территорию банка прибыл…
- Давай без вот этого «прибыл-убыл»! Человеческим языком можешь говорить? И так голова уже кругом идёт, - Завьялов раздражённо перебил Прудникова.
- Могу, - растерянно ответил тот.
- Ну, пробуй.
- В общем, я вчера сразу посмотрел камеры и вот что установил. Троицкая приехала с Кругловой на такси. Причём Троицкая была в каком-то странном костюме, но это сейчас не важно, - монотонно рассказывал Прудников. - Потом приехали Зимин и Гончарова.
- Вместе? - заинтересовался Завьялов.
- Нет, каждый сам по себе. Зимин пошёл к Дубенскому, Гончарова - в отдел, а Круглова с Троицкой - в приёмную Зимина. Чуть позже они там все и столкнулись. После чего Троицкая выбежала из приёмной и закрылась в туалете, а когда Зимин, Круглова и Гончарова уехали в филиал, вернулась и побежала в кадры. Я проверил: Зимин заказывал служебную машину ещё накануне.
- И что из этого следует? - глухо спросил Завьялов.
- Из этого чётко прослеживается конфликт, возникший на почве межличностных отношений интимного характера. Голову на отсечение даю, - Прудников подвинулся ближе к столу и, спрятав блокнот в карман, продолжил: - Смотрите, все фигуранты из одного отдела. Так?
- Так, - согласился Завьялов.
- У Зимина и Троицкой был роман - известный всем факт, - увлечённо продолжил Прудников. - Все фигуранты оказались в одно время в одном месте. Факт?
- Ну.
- Пробыли в переговорной Зимина около получаса, и вдруг Троицкая, заплаканная, прячется в туалете, а потом бежит подавать заявление на увольнение. - Прудников самодовольно откинулся на спинку кресла. - Вот скажите мне, Владимир Иванович, с чего бы она вдруг прибежала увольняться? Проработала в банке несколько лет, была на хорошем счёту, и тут ни с того ни с сего выкидывает такой фортель.
- Не знаю, мало ли что там у девицы в голове с утра, - растерянно сказал Завьялов. - Твоя какая версия?
- Полагаю, что между Зиминым и Троицкой что-то произошло. Возможно, даже в присутствии Кругловой и Гончаровой - это нам доподлинно неизвестно, но, скорее всего, так и было. В любом случае в результате конфликта Троицкую «понесло», и, находясь в состоянии тяжёлого нервного срыва, она и из банка убежала, и на Покровке напилась, и под машину угодила.
- Допустим, ты прав. Нам-то что с этого?
- Я, позвольте, закончу, и вы сами всё поймёте. Я уже вчера об этом думал, но такой развязки с Троицкой предположить не мог, а теперь всё у меня сложилось, - Прудников довольно улыбнулся. - Вот вы про самоубийство сами же спросили? Вам же пришла в голову такая мысль? Вы же предположили, что она могла бы, напившись, сигануть под колёса? Почему бы нам не предположить, что до такого состояния её довели? Сто десятая, чистой воды!
- Кто довел? Да ты чего нагородил-то? Что за чушь? Кто кого довёл… - вспыхнул Завьялов.
- Владимир Иванович, не торопитесь, я сейчас вам всё объясню, - Прудников собрался с мыслями и продолжил: - Нам же надо подстраховаться, если сюда полиция заявится.
- Полиция… Нам это совершенно не нужно, - Завьялов нервно заморгал. - Какая ещё полиция?
- Да вот такая, наша родная. Дело-то по Троицкой обязательно заведут, и кто там чего накопает - мы не знаем. Следак какой-нибудь до бара этого обязательно доберётся: камеры посмотрит, свидетелей опросит. Чего там пьяная Троицкая наговорила - кто знает? Может, она там весь день на жизнь жаловалась? И если следователь вдруг сюда завалится, а мы руководство банка уже заранее предупредили, то мы с вами вообще в шоколаде будем. Даже если всё в итоге спишут на обычную двести шестьдесят четвёртую, ну… скажем Арону Давидовичу, что перебдели.
- И чего ты вообще полез в это! - возмущался Завьялов, упорно не желая внимать доводам подчинённого. - Я давал тебе указание камеры смотреть?
- Владимир Иванович, инцидент был осязаемый, а всё, что касается Дубенского, я обязательно фиксирую. Поэтому я и провёл самостоятельный разбор.
- Разбор он провёл! - картинно возмущался Завьялов. - Разбор ты, может, и провёл, только выводы у тебя какие-то… не знаю. Нагородил тут чёрт знает чего! Пинкертон! Чушь, одним словом!
- Почему же чушь? Обижаете, Владимир Иванович, - улыбнулся Прудников, чувствуя, что Завьялов на самом деле прекрасно понимает всю выгоду сложившейся ситуации. - Я вам самого главного ещё не сказал.
- Да говори уже, - раздражённо произнёс Завьялов.
- Нам же нужно справку подготовить для Арона Давидовича?
- Ну и?..
- Вот мы и обратим его внимание на «нездоровый психологический климат в коллективе отдела продаж», «неформальные связи работников», «попустительство Дубенского» и так далее. Кто там кого и до чего довёл - нам без разницы. Вдвоём они разругались или вчетвером… чем больше, тем лучше. Не волнуйтесь, я красиво напишу. А если ещё и полиция заявится, то ситуация для Дубенского только усугубится. Смерть этой девчонки - очень удачный момент, чтобы пройтись по нему настоящим катком.
- Знаешь, тут ещё непонятно, по кому из нас катком пройдутся. Забыл, что кадровая политика на мне? - угрюмо буркнул Завьялов. - И потом, я не уверен, что Пётр Петрович одобрит такие фокусы.
- Об этом я тоже подумал, - заискивающе произнёс Прудников. - И в этом вся соль. Мы под эту лавочку своего «безопасника» в филиал пропихнём, я в справке правильно расставлю акценты. И весь филиал будет под нашим конкретным контролем. А если не получится и мы что-то упустим по задаче Петра Петровича, то у нас всегда будет бумага. Понимаете эндшпиль?
Завьялов на мгновение задумался, взвешивая перспективы. Былое недовольство мгновенно сменилось расчётливым азартом, и на его лице появилась довольная усмешка.
- Ну, Олег Дмитриевич, снимаю шляпу! - приободрился Завьялов. - И как только у тебя в голове такое укладывается…
- Спасибо, Владимир Иванович.
- Так, давай, срочно пиши - и ко мне.
- И кстати, мы никогда не узнаем, что в действительности случилось с Троицкой. Это тоже факт, - Прудников вытянулся в струнку. - Разрешите идти.
Не более часа потребовалось Прудникову для составления подробной записки на имя Арона Давидовича, который уже был «накручен» раскисшей Илоночкой, не находившей себе места с самого утра. Получив документ, Завьялов тотчас отправился на доклад к президенту банка. Разговор хоть и был недолгим, но оказался очень своевременным, как и предполагал Прудников. Завьялов, видя общий драматизм происходящего, тут же вызвался возглавить комиссию по организации похорон Лизы и даже получил под это бюджет, а сама записка с «энергичной» резолюцией президента банка была немедленно перенаправлена Дубенскому.
Документ лег на стол Сергея Петровича сразу после того, как Завьялов покинул кабинет Арона Давидовича. Если первая часть, описывающая трагедию на Покровке, оставила Дубенского совершенно равнодушным, то вторая - с тщательно выверенными выводами и предложениями Прудникова - привела его в бешенство.
- Мария, вызови мне Зимина!
- Сергей Петрович, он в филиале, - ответила секретарь. - Мне вызвать его к нам?
- Да. Немедленно!
Дубенский расхаживал по кабинету, просчитывая риски: появление человека Завьялова в филиале требовало немедленного ответа. Впрочем, будущее филиала его не интересовало. Главной целью была первая сделка с Тишлером - вывести деньги и сбежать из страны. Оставалось лишь одно опасение: не успеет ли Завьялов вставить палки в колеса? Дубенский с раздражением вспомнил о Лизе: ее нелепая смерть поставила под удар всю кредитную схему.
Сергей Петрович вернулся в кресло, положил перед собой лист бумаги и принялся анализировать предстоящие шаги. Первым пунктом он отметил необходимость переноса поездки: состояние Германа оставалось неясным, и без личного разговора с ним трудно было судить, готов ли тот к работе. Бросив взгляд на календарь, Сергей Петрович наметил новую дату - 29 июля.
Глубоко вздохнув, он вывел на листе жирную цифру «2» - пункт о возможной замене Зимина, которая его откровенно раздражала. Чуть ниже он зафиксировал две фамилии: Горюнов и Гончарова. Формально выбор падал на Гончарову, но Дубенский совсем её не знал, а потому предпочёл исполнительного, пусть и недалёкого Горюнова, решительно перечеркнув фамилию Полины. Составляя план, он то и дело поглядывал на календарь, сверяя даты. Спустя полчаса список мероприятий был готов, но в этот самый момент дверь открылась и на пороге появился Зимин.
- Герман, здравствуй! Проходи, садись, - Дубенский перевернул листок на столе. Герман с первого взгляда заметил его неумело скрываемое раздражение. - Прими мои соболезнования.
- Спасибо, Сергей Петрович, - Герман старался оставаться сосредоточенным и собранным под оценивающим взглядом Дубенского
- Вот, почитай, - Дубенский протянул ему пояснительную записку.
- Что это? - Герман взял документ и начал читать.
- Завьялов с утра разродился.
Дубенский внимательно смотрел на подчиненного, отмечая, как меняется его лицо - от недоумения и растерянности до решительности и злобы.
- Зачем это всё сейчас? Что за бред? - Герман растерянно посмотрел на начальника.
- Затем, что… - Дубенский осекся. - Ты знал эти подробности?
- Нет, - раздраженно ответил Герман. - Круглова прислала сообщение утром и отпросилась. Она к родителям Лизы поехала. Подробностей я еще не знаю.
- Ты в курсе был, что Лиза накануне тут устроила скандал?
- В целом, да. Мы утром повздорили, но я представить не мог, что она… Бессмыслица какая-то.
- А ты с её родителями не общался?
- Лиза была против нашего знакомства.
- Н-да, - задумчиво протянул Дубенский. - Знаешь, тут многие искренне переживают эту… эту ужасную историю. Илона так вообще начала сбор каких-то пожертвований на похороны, и Мария моя ревет с утра. Тут, похоже, все секретари слишком тесно дружили между собой…
- Возможно, - Герман отложил записку, не находя продолжения разговора.
- Герман, давай-ка возьми пару дней в счет отпуска. Сегодня уже четверг, и я надеюсь, за два дня тут ничего не случится. Кто у тебя в филиале остался?
- Гончарова.
- Хорошо. Иди домой, Герман. Сейчас все равно ничего путного не придумаем. В понедельник переговорим. И… держись, в общем.
- Спасибо за понимание, Сергей Петрович, - Герман настороженно наблюдал за Дубенским, чувствуя недосказанность.
- И еще… - Дубенский продолжил уже с самым серьезным видом: - Герман, я всё понимаю - трагедия и всё такое, но мы обязаны продолжить работу по фабрике. Командировку отменять никак нельзя. Ты же знаешь, какой путь был проделан с твоим назначением. Это было нелегко, и теперь никакая чужая трагедия, даже смерть, не должна нас останавливать. Только наша смерть может нас остановить. Извини за пафос, но ты мою позицию в этих вопросах знаешь.
- Знаю, - кивнул Герман.
- Поэтому, если ты сейчас не совсем готов к этой работе и не готов вести проект по открытию филиала с тем же настроем и интенсивностью, как раньше, то я прошу тебя сказать мне об этом. Ты ключевая фигура, и я должен быть уверен в тебе, - Дубенский пристально посмотрел на Германа. - Открытие, как ты помнишь, в начале августа. Осталось примерно две недели, а у тебя впереди не самые приятные мероприятия. Ты уверен, что справишься? Может, что-то поручить Гончаровой или Горюнову? Кто-то из них потянет?
- Я же сказал, что справлюсь сам, - отрезал Герман. - Кроме того, я прошу вас всё-таки быть объективным. Это несчастный случай, и никто в нем не виноват. То, что Завьялов намекает на самоубийство - бред. Вся история очевидна: поругались, вспылила, выпила и… Трагическое стечение обстоятельств, не более того…
- Вот теперь я вижу, что ты трезво оцениваешь происходящее. Это правильно. Наши цели не могут страдать из-за случайностей, но ты все равно соберись и отдохни. Предложение взять отгулы до понедельника в силе. Решай сам. В конце концов, оставишь Гончарову в филиале, а здесь мы как-нибудь разберемся.
- Спасибо за понимание, Сергей Петрович.
- Так давай по датам сверим планы, - Дубенский перевернул листок, в котором ранее делал пометки. - Ты когда планировал поехать в N-ск?
- В середине следующей недели.
- Значит поступим так: поедете через неделю. Прямо в следующий понедельник. Я там пока у тебя в отеле какую-то девочку на входящие звонки «посадил»: в приемную к тебе она идти отказалась. Я попрошу Марию поднять всё, что Лиза успела сделать по командировке, и оформим выезд на понедельник через неделю. Будешь готов?
- Да, Сергей Петрович, думаю, пауза на неделю будет разумной. Надо же с Кругловой ехать, а она раньше этого времени в себя точно не придет. Да и Горюнов тоже.
- Хорошо, так и решим, - Дубенский встал и протянул руку Герману. - Держись и звони, если что.
- Я вас понял. Спасибо, Сергей Петрович. Будем на связи…
Пояснительная записка тем временем тайно разошлась по небольшому банку, как это обычно и случается с подобными документами на фоне общей неопределённости. Новые подробности уже не столь однозначно воспринимались работниками, а где-то даже прозвучал совершенно ядовитый сарказм. Сотрудники, знавшие Лизу близко, по-прежнему скорбно волочили рабочий день, чего нельзя было сказать о коллегах из более «отдаленных» отделов, которые охотно обменивались «экспертными» мнениями в курилке, порой сочувствуя бедному водителю легковушки, оказавшемуся за рулем в тот злополучный момент.
Герман, зная об особенностях небольшого коллектива и догадываясь о разлетающихся по всем этажам сплетнях, быстро вышел из кабинета, не расположенный обсуждать что-либо даже с Марией. Пройдя через коридор, он остановился на лестничном пролете. Внутри всё кипело от глухой, удушливой злости. Сухие строчки сводки вызвали в нём глубокое и брезгливое раздражение. Ему было невыносимо находиться в здании, зная, что сотня человек уже в курсе подробностей или вот-вот узнает всю картину произошедшего.
Герман ускорил шаг, уставившись в чистый глянцевый пол, лишь бы не пересекаться ни с кем глазами. Скрыться, раствориться, быстрее дойти до выхода. Из открытой двери кредитного отдела не доносилось ни звука. Он быстро прошел мимо и не поднял взгляда даже возле своей приёмной, уткнувшись в экран заблокированного телефона, словно пытался сбежать с места преступления.
Оказавшись на улице, Герман отошел подальше от крыльца банка и закурил. Внутри росло пугающее чувство обречённости: словно невидимая, безжалостная сила втягивала его в игру, где поражение было предрешено. Всего двумя днями ранее он набрался решимости и признался Полине в своих чувствах - пусть поспешно, пусть сумбурно, но честно. И теперь, когда оправдалась его надежда на взаимность… всё вдруг рухнуло в одночасье. Уже с самого утра он пытался поговорить с ней, но Полина избегала диалога, ограничившись несколькими словами соболезнования, в которых он сейчас меньше всего нуждался.
Бросив сигарету, он вернулся на парковку и, усевшись в автомобиль, поехал в филиал с самым твердым намерением объясниться. Добравшись до филиала, Герман прошел в свой кабинет, набрал внутренний номер и коротко бросил в трубку:
- Полина, зайди ко мне.
Он отключил мобильный телефон и, швырнув ключи от машины на стол, подошел к окну.
- Да, Герман Сергеевич, вызывали? - Полина стояла в дверях с совершенно непроницаемым лицом.
- Полина, к чему сейчас этот официоз? - недовольно сказал Герман. - Зайди и закрой дверь.
Полина молча села на край брифинг-приставки, оказавшись полубоком к Герману и положила руки на стол.
- Я сейчас из банка. Ситуация прояснилась, - Герман вернулся на свое место и сел в кресло напротив Полины. - Завьялов где-то добыл всю информацию… Лиза напилась и угодила под машину. В районе четырех часов вечера, где-то на Покровке. Её сбила машина недалеко от бара.
- Понятно, - сдержанно произнесла Полина. - Это всё? Я могу идти?
- Полина, я не очень понимаю твоего поведения. Почему ты так себя ведешь? Я, что ли, виноват в том, что это случилось?
- Герман, умер человек, - Полина по-прежнему была непроницаемой, - с которым ты встречался. Зачем ты сейчас мне всё это рассказываешь?
- Полин, что с того, что я посмеялся над ее глупым нарядом? Я же не знал, что она устроит истерику и пойдет напьется.
- Герман, ты говоришь какую-то дичь, - Полина отвернулась и посмотрела в окно.
- Дичь!? - нервничал Герман. - Ты ведь тоже насмехалась над этим идиотским костюмом? Разве я не прав?
- Да, Герман, ты прав. И от осознания этого мне не по себе, - Полина опустила глаза. - Я не понимаю, как ты сейчас сидишь и рассуждаешь тут Бог знает о чем, вместо того чтобы мчаться к её родителям и как-то участвовать.
- Ах, вон оно что? - злобно усмехнулся Герман. - Ты, видимо, считаешь, что я сейчас должен превратиться в страдальца и, бросив всё, обязан носиться с лицемерной рожей и всех утешать?
- Возможно, - тихо ответила Полина.
- Ты знаешь, а ведь Лиза меня даже не представляла родителям. Я вообще там, у неё, никого не знаю: ни подружек, ни братьев, ни сестер, если такие вообще есть. Я вот даже не знал, что у нее собака есть, - Герман говорил четко и раздраженно. - Нашли тут козла отпущения. Завьялов там бумажки какие-то пишет. Мудак, придумал, что я её вообще довел до самоубийства! Идиот полный! Дубенский, сука, всё в глаза заглядывает, как бы его филиал открыли без «шума», и ты еще...
- Что я, Герман?
- Полина, это был просто роман на один день. Я дал Лизе всё, что мог дать молоденькой девочке, и мне наскучило. Всё! Нет у меня никакой вселенской скорби, кроме банального житейского сожаления. Я не лицемерю и не создаю комиссий по организации похорон, чтобы понравиться президенту банка, которому вообще насрать на Лизу, лишь бы его не тревожили, и не лезу никого судить, - Герман не мог остановиться и нервно продолжал. - Нет тут никаких подвохов или тайных замыслов. Просто судьба распорядилась так, что ты появилась в моей жизни позже неё. Я не знаю, как так получается и зачем. Почему кто-то вдруг становится смыслом другого человека именно тогда, когда это совершенно неуместно? Ты можешь ответить?
- Нет, - глаза Полины наполнились слезами.
- Вот и я не могу.
- Герман, остановись. Прошу тебя…
- Нет, выслушай меня. В конце концов, кто-то может выслушать меня, а не давать указаний, «как лучше»?
- Герман… мы еще никто друг другу… - Полина едва заметно смахнула слезу, – не втягивай меня в это всё.
- Никто?! - Герман ошеломленно смотрел на Полину.
- Извини меня…
- Хорошо! Только я хочу, чтобы ты знала, что я порвал с Лизой в тот же день, как и обещал тогда в кафе. Не смотри на меня так. Да, я выставил её за дверь ночью. Отвратительно и недостойно, как последний ублюдок. Но я сделал это, чтобы скорее быть с тобой. Поэтому теперь решай сама, насколько мы никто друг другу.
- Герман... - Полина была в смятении. Она хотела что-то добавить, но её телефон на столе вдруг коротко завибрировал и на экране всплыло сообщение от Софьи: «Тварь, будь ты проклята!» Прочитав эти слова, её лицо мгновенно вспыхнуло, но, судорожно совладав с собой, она неожиданно для Германа спросила: - Это после той ночи, она пришла на работу в идиотском костюме?
- Да, - растерялся Герман. – А почему ты спрашиваешь об этом? Разве это имеет какое-то значение? Причем здесь костюм?
- Сейчас это уже не важно, - Полина встала, едва сдерживая слёзы. – Я могу, наконец, идти?
- Да, иди, - Герман старался не смотреть на Полину, не желая видеть ее слез. - Я сейчас тоже ухожу и меня не будет до понедельника. С Дубенским я все согласовал. Филиал на тебе. Теперь, если нет вопросов, то до понедельника.
Полина молча развернулась и вышла из кабинета. Пройдя несколько шагов по коридору, она остановилась и прочитала сообщение Софьи еще раз. Слова проклятия жгли глаза, но страшнее всего была мгновенная, удушающая ясность, которая за ними последовала. От этого липкого, несмываемого клейма «виновницы» её заколотило изнутри мелкой, ледяной дрожью.
Каждое слово Германа, только что сорвавшееся с его губ - его хвастливое «я выставил её за дверь, чтобы скорее быть с тобой», - теперь обретало зловещий, уродливый смысл. Он преподнёс это как жертву ради неё, а Софья Круглова прислала за эту «жертву» счёт.
Полина почувствовала, как к горлу подступает тошнота и причиной тому был не страх, а глубокое, острое отвращение к той роковой цепи событий, в эпицентре которой она оказалась. Её, привыкшую к самостоятельности женщину, глубоко оскорбляла сама мысль, что её искреннее чувство Круглова цинично связывает с трагедией Лизы. В небольшом банке, где любые слухи разлетались мгновенно, это проклятие неизбежно должно было стать частью офисных сплетен, и ей ещё предстояло защищаться от этого безмолвного, назойливого внимания. Полина медленно выдохнула, заставляя себя успокоиться, но внутри осталось лишь тягостное, холодное оцепенение.
В пятницу трагедия Лизы обсуждалась уже не столь остро, и только Завьялов с Прудниковым развернули масштабную и, по мнению коллег, не совсем уместную деятельность. В результате нескольких оперативных совещаний было решено повесить портрет Лизы с небольшим некрологом. Сначала провозились с фотографией, потом с рамкой, и наконец пристроили скромный листок возле входа в буфет для персонала, где после обеда мимолетно останавливались сытые сотрудники с пирожками в руках.
Помимо некролога Завьялов приказал разместить тут же объявление «О порядке проведения траурных мероприятий 20.07.2019» и потребовал сделать снимок получившегося «стенда». Фотографию он сразу направил Арону Давидовичу, который, сморщившись, тотчас её удалил.
Субботние похороны быстро охладили пыл скорбящих. Например, у Илоночки была долгожданная запись на маникюр, Мария готовилась к романтическому свиданию, а вся бухгалтерия дружно разъезжалась по дачам. В результате на траурные мероприятия собралось не более двенадцати человек, что значительно упростило задачу Завьялова с поиском автобуса.
Герман, получив подробный план мероприятий от Марии вечером в пятницу, подтвердил посещение отпевания в храме и отказался от поездки на кладбище.
В субботу он приехал в банк задолго до отправления в храм. На душе у него было невыносимо тяжело; ему требовалось время, чтобы побыть в одиночестве перед поездкой. Несмотря на то, что он уже несколько дней жил с осознанием смерти Лизы, ему еще не удалось принять случившееся - особенно когда он вспоминал ту отвратительную цену с собакой. Герман раз за разом прокручивал в голове слова, сказанные перед их разрывом; ту грубость и высокомерие, которые он позволил себе, желая поскорее закончить тяготивший «роман» и посвятить себя Полине.
Он зашел в пустую приемную, сел в кресло Лизы и выдвинул ящик стола, где лежал целый сонм скрепок, стикеров, ручек и подставок для стаканов с логотипом банка. Заглянув глубже, под стопку чистых бланков, он заметил рамку с фотографией. С плотного глянцевого снимка на него преданными глазами смотрел Толик.
Жуткое ощущение непоправимой роковой ошибки не отпускало его. В приемной стояла непривычная и обманчивая тишина. Казалось, Лиза просто вышла на минуту, переобувшись в кроссовки. Ему на миг почудилось: сейчас дверь откроется, она войдет, улыбнется, протянет ему шоколадный круассан или, заперевшись изнутри, поцелует и обнимет его…
- Боже мой, какая… какая тщета всё это, - тихо произнес Герман, не найдя более подходящего слова, чтобы выразить бессмысленность её смерти, - какая пустая и непостижимая игра судьбы. Для чего? Лиза, зачем? Зачем ты это сделала?
Пытаясь разобраться в своих переживаниях, он вновь и вновь старался осмыслить случившееся, как вдруг одна навязчивая мысль намертво лишила его покоя. В какой-то момент он испугался - как всякий человек, который не желает признаваться себе в содеянном, но внезапно осознает всю тяжесть своего поступка. Им всецело овладело страстное желание всё изменить, как-то сгладить, смягчить, переиграть любой ценой… только бы не быть ни в чём виноватым.
Трусость сменилась гневом, и невероятный прилив адреналина наполнил его. Он весь словно окаменел, а в следующее мгновение почувствовал, как задрожали руки. Не в силах справиться со своим состоянием, Герман как истукан застыл в кресле. Переведя взгляд на большое зеркало рядом с дверью в свой кабинет, он ужаснулся своему беспомощному и жалкому виду.
В коридоре послышались голоса, и Герман, вздрогнув и придя в себя, быстро скрылся в своем кабинете.
- Герман Сергеевич, - постучавшись, вошел Горюнов. - Герман Сергеевич, пора ехать. Все уже почти собрались.
- Хорошо, Горюнов, иди. Я через минуту буду, - крикнул из кабинета Герман.
Сразу после его ухода Герман откинулся на спинку кресла и вытащил дрожащие руки из-под стола. Почувствовав холодную испарину, он вытер платком лицо и, наконец собравшись с силами, шагнул назад в приёмную. Перед тем как открыть входную дверь, он на секунду задержался у зеркала, чтобы причесаться, и замер: в отражении ему бросился в глаза стол, за которым как будто сидела Лиза. Герман вздрогнул и, резко отвернувшись, поспешно вышел из приемной, захлопнув дверь.
Погода продолжала портиться. Промозглая сырость, резкий ветер и свинцовые тучи усугубляли и без того мрачное настроение Германа. У ритуального автобуса, зябко кутаясь в плащи и куртки, переминались с ноги на ногу несколько девушек и Горюнов, о чем-то негромко беседовавший с водителем. Появление Германа вызвало у собравшихся оживление: послышался приглушенный шепот. Он инстинктивно поднял воротник плаща, пытаясь скрыть свой опустошенный вид от любопытных взглядов, и, бросив на ходу короткое приветствие, юркнул в салон автобуса.
Они тронулись. По мере приближения к храму люди всё больше погружались в себя, обмениваясь лишь короткими тихими фразами.
Тревожное состояние Германа превратилось в болезненное наваждение, а поездка - в настоящую пытку. Ему казалось, что все вокруг смотрят на него с укором, словно знают о разрыве с Лизой и считают его присутствие верхом цинизма. Он совершенно потерялся, пряча глаза и избегая чужих взглядов. Мысль о том, что подруги Лизы могли знать о скандале, произошедшем накануне её гибели, жгла изнутри. Герма лихорадочно убеждал себя, что никто не смог бы связать эти события в чудовищную последовательность, но спонтанная догадка была беспощадна и не отпускала его.
Не долгая уверенность скоро рассеялась, сменившись трусливой настороженностью, стоило ему подумать о Кругловой. Кто знает, что та могла придумать и разболтать о скандале с Лизой своим любопытным подругам в банке? Мимолетно ему померещилось, что все вокруг именно так и воспринимают цепь злополучных событий, но стараются скрыть свой гнев и презрение за масками смиренной скорби.
«Чушь, полная чушь! - кипел Герман, уставившись в окно. - Никто не может этого знать. Я говорил только Полине… Лиза психанула и убежала из банка утром… Может, она написала кому-нибудь? Рассказала Кругловой, а та уже растрепалась? Нет, этого не могло быть… Надо собраться…»
Но собраться не получалось. В этом смятении его настигла еще одна ужасная мысль: он ведь даже не представлен её семье и едва знает её мать в лицо. И именно эта деталь решительно расколола его изнутри. Лиза, хоть и жила с ним несколько месяцев, намеренно не посвящала мать в подробности их романа, считая, что для знакомства ещё слишком рано. Изредка она отправляла ей совместные фото, но без пояснений и Герман был рад тому, что Лиза оградила их мир от «лишних людей». Однако теперь это неведение вызывало в нём настоящую панику, а страх вверг его в такое глубокое замешательство, что мысли окончательно спутались.
«И что я ей скажу? - Герман совершенно замкнулся в себе, уставившись в окно. - Здравствуйте, мама… Сожалею… Нина Петровна или Ирина Андреевна? Я ведь даже не знаю, как ее зовут. Написать сообщение Горюнову, который сидит в другом конце автобуса? Нельзя. Вдруг он спросит вслух, как её мать зовут. Этот дурак может… Да что за черт! Я обниматься, что ли, с ней должен? А если она знает о нашем разрыве? Вдруг ей кто-нибудь наплел? Кто? Круглова… Черт, Круглова же ездила к ней. Может они не говорили об этом? А вдруг говорили… хватит… остановись! Кто ей еще мог рассказать о нас? Может, сама Лиза пред смертью? Но ведь это было случайностью…На черта я вообще ввязался в эти похороны! Мало ли кто расстается? Откуда я мог всё это знать… А если бы я попал под машину, они что все, сверлили бы Лизу глазами, а она думала бы, как будет разговаривать с моей матерью? Чушь, хватит этой паранойи… Соберись, наконец…»
Водитель объявил об остановке. Высадившись на небольшой площади перед храмом, приехавшие встретились ещё с тремя сотрудниками из отдела персонала. Здесь же находился и Прудников, которому Завьялов поручил контролировать всё мероприятие.
Герман выбрался из душного салона последним. Он не спешил присоединяться к остальным, но Прудников, пересчитав присутствующих и сверившись со списком в блокноте, поторопил группу: пора было идти на отпевание.
Герман держался особняком, отойдя на несколько шагов в сторону. Его мучило нестерпимое желание закурить, но обстановка не позволяла. Когда Прудников начал раздавать свечи, он заметил Германа, отрешенно глядящего куда-то вдаль, и жестом отправил к нему Горюнова.
- Герман Сергеевич, - тихо обратился Горюнов и положил руку на его предплечье. - Нам надо идти в храм. Олег Дмитриевич зовет. Сейчас уже начнется обряд. Почти все собрались, здесь нельзя больше оставаться. Вот вам свечка.
- Кто все? - вздрогнув от прикосновения, спросил Герман, взяв свечу из рук Горюнова.
- Там родители Лизы и кто-то из родственников. Они из морга с телом приехали. Ну и наши с работы. Пойдемте…
- А Круглова там?
- Нет, Софья приедет сразу на кладбище.
- Это хорошо, - болезненно улыбнулся Герман. – Ладно, пойдем.
Герман медленно пошел следом за Горюновым, но вдруг резко развернул его за плечо.
- Горюнов, дружище, как мать Лизы зовут? Я, что-то, на нервах всё начисто забыл. Боюсь ошибиться, сам понимаешь… не красиво получится.
- Ольга Анатольевна, - с удивлением ответил тот.
- Точно! Помню, что Ольга, а отчество никак не мог вспомнить. В голове крутится Александровна, Алексеевна… а она вот Анатольевна оказывается. Спасибо, выручил, - обрадовался Герман и неестественно улыбнувшись продолжил путь к храму.
Внутри храма царил глубокий, аскетичный полумрак, который не рассеивал даже тусклый серый свет, пробивавшийся сквозь узкие похожие на бойницы окна под куполом. Высокие побеленные своды, закопченные дымом ладана и восковых свечей, давили своей монументальной пустотой. Здесь не было привычной светской пышности; суровый темно-золотой иконостас с дораскольными, строгими ликами святых уходил в темноту, словно стена древней крепости. Воздух, неподвижный и плотный, был насквозь пропитан тяжелым, сладковатым запахом воска и мирры. Огоньки немногих зажженных свечей не давали тепла, а лишь выхватывали из темноты холодные гранитные плиты пола и строгие, лишенные украшений деревянные аналои, создавая гнетущее ощущение вечности, совершенно безразличной к мелкой человеческой суете.
Переступив порог, Герман сразу почувствовал себя нехорошо. Мать Лизы, едва завидев его, тут же подошла к нему и крепко обняла. Он оторопел от этого порыва.
- Горе-то какое… Ох, Господи, горе-то какое… - прошептала она и, вытерев слезы с осунувшегося лица, взяла его за руку и повела за собой.
Родственники и коллеги расступились, и через мгновение Герман оказался возле покойницы. Бесцеремонность и искренность Ольги Анатольевны обескуражили его, словно она хотела сказать: «Вот, посмотри, что ты натворил!»
У самого гроба время остановилось. Сердцебиение Германа участилось, будто на него навьючили невероятный груз: плечи, грудь и ноги в одно мгновение обессилели. Присутствующие замерли в ожидании панихиды. В храме установилась такая звенящая тишина, что он отчётливо расслышал потрескивание горящих возле икон свечей вперемежку со всхлипываниями людей.
Герман, держа в левой руке свечу, положил правую на край гроба. Он старался не опускать взгляда и бессмысленно озирался на заплаканные лица собравшихся. Наконец он решился и посмотрел на холодное, смиренное лицо Лизы, лежавшей в красивом белоснежном платье. Сначала его посетило какое-то невнятное, отталкивающее чувство вида мертвого тела, но оно тотчас сменилось невероятной сокрушительной скорбью и почти физической болью. Он всматривался в её восковые черты, и воспоминания о быстром романе нахлынули на него разрозненными эпизодами.
Вдруг снаружи налетел резкий порыв ветра. Оставленная приоткрытой массивная дверь храма с грохотом захлопнулась, заставив Германа испуганно вздрогнуть. Тяжелый эхо-удар прокатился под высокими сводами и затих. Путь назад был отрезан. Всё вокруг - и этот удушливый полумрак, и холодный, безжизненный укор Лизы - превратилось для него в замкнутое чистилище, из которого ему уже не суждено было выйти прежним.
- Прости меня, - тихо сказал Герман, будучи не в силах сдержать эти слова. - Лиза, прости…
Все досужие размышления и страхи рассеялись в одночасье. Он уже не видел и не слышал никого вокруг. В невероятном душевном порыве он еще несколько раз попросил прощения, без конца повторяя про себя: «Я не хотел, Лиза… Лиза, я не хотел так… Лиза, прости меня». Герман склонился и поцеловал Лизу, после чего отступил от гроба, услышав как в тоже мгновение отчаянно зарыдала её мать.
- Доченька моя! - взвыла женщина, сгорбившись и непрестанно целуя её в венчик. Она бы повалилась прямо в гроб, если бы её вовремя не поддержал отец Лизы.
- Ну что ты, Оля, что ты, - шептал он, - ну держись, пожалуйста. Ты же так сама рухнешь, не дай Бог. Держись, милая…
Горе матери было настолько бездонным, что Герман со своим, как ему теперь казалось, ничтожным малодушием чувствовал себя абсолютно чужим на этой тризне.
С появлением батюшки, который принялся монотонно читать молитву все вокруг стали креститься, а Герман этого совсем не умел. Священник хмуро посмотрел на него и, размахивая кадилом, кивком головы призвал последовать общему примеру.
Герман окончательно растерялся и отступил еще на несколько шагов, скрывшись за спинами рыдающих девушек. Стесняясь взоров коллег, он вытер слезы и, потупив взор, искоса посмотрел на мать Лизы. Женщина уже не замечала его отсутствия. Опустошенным взглядом она смотрела на дочь, машинально гладя её по плечу и поправляя складки на платье.
Гнетущая обстановка ритуала стала для Германа невыносимой, в глазах поплыло. Он сделал над собой усилие, чтобы не упасть: нервное напряжение достигло пика. Ноги стали ватными, а сырая, липкая духота в небольшом храме казалась удушающей. Пальцы левой руки бессильно разжались и он выронил свечу, которая упала на гранитный пол и потухла.
Пошатнувшись, Герман всё же решился и, вытирая вновь нахлынувшие, застилающие глаза слезы, направился к выходу, находя дорогу почти на ощупь и не оборачиваясь. Он шел так торопливо, что даже не заметил, как задел какого-то калеку, сидящего на ступеньках. Тот злобно выругался вслед, но ответа так и не получил.
Добравшись до дома на такси, Герман влетел в квартиру и запер дверь на все замки, словно это могло защитить его от самого себя. В комнатах стояла гулкая, мертвая тишина. Пахло застоявшимся воздухом и остывшим, утренним кофе. Всё ещё задыхаясь от пережитого в храме приступа, он стянул с себя взмокшую от пота рубашку, швырнул её на пол и рванул створку платяного шкафа, желая поскорее переодеться во что-то домашнее.
- Чёрт! - выругался Герман. - Как же я забыл?!
Взгляд его остановился на единственной полке в шкафу, отведённой Лизе. Его снова затрясло. Охваченный лихорадочным, граничащим с паникой желанием немедленно уничтожить любые следы её присутствия, Герман отыскал старую спортивную сумку и принялся собирать её вещи. Он сгребал всё подряд механически, не глядя, словно избавлялся от опасных улик.
Опустошив наконец полку, он с треском застегнул молнию. Подхватив потяжелевшую сумку, он быстро вышел на лестничную клетку и спустился во двор. Дождь почти утих, оставив лишь сырую, холодную изморось. Стараясь не смотреть по сторонам, Герман донёс сумку до мусорных контейнеров за углом дома и резким движением швырнул её в один из них.
Вернувшись, он стянул обувь и без сил опустился на пол прямо в прихожей, уткнувшись лбом в колени. Квартира замерла в гробовой тишине, но давящее эхо заупокойной молитвы по-прежнему неотступно следовало за ним, заполняя каждый угол пустых комнат…