дворянка. Отрывок из романа Четки дъявола

Отрывок из романа
«…Четки дъявола..»
 Автор Борис Майнаев


                ДВОРЯНКА



- Всё думала — вот подрастешь, тогда всё и поймешь. Да и боялась оставить тебя одну. Ведь стоило тебе где-то проговориться и всё – меня бы арестовали, а тебя – отправили бы в детдом. Красные всегда были скоры на расправу.
«Красные» – это слово так резануло Машенькин слух, что она чуть не вскрикнула. Красные – это будущее планеты. Красные – это надежда всего мира! Это спасители планеты от коричневой чумы. Сталин – красный, а её мама... Её мама...
- А что папа был белым?
- Нет, - они первый раз встретились глазами. И дочь увидела, что в глубине сухих материнских зрачков полыхает чёрный огонь, - он был путейцем. Как сейчас говорят - «инженер-железнодорожник» и работал в депо Москва-сортировочная. Просто работал, потому что любил своё дело и в политику не совался. Он работал при царе, потом при Временном правительстве и даже не заметил, как к власти пришли большевики. Мои нянечки в Боткинской, а я там трудилась врачом-терапевтом, были больше политизированы, чем Сергей. Они там мне часто объясняли разницу между меньшевиками и большевиками, эсерами и кадетами. А твой отец просто работал. Он был влюблен в своё дело и просто работал. В тридцать шестом около трёх часов ночи к нам пришли и его арестовали. Тогда многих брали по ночам, и мы с ним заранее договорились, - она усмехнулась, - выработали своеобразный код. Пока шёл обыск, он молчал, но когда чекисты стали вынимать из-под тебя, спящей, простынки и заглядывать к тебе в чепчик, он поднялся и сказал:
«Все, что вы тут сейчас делаете это произвол и беззаконие. Я честный человек и никогда ничего противоправного не делал. Я мог бы уехать в восемнадцатом году во Францию, но выбрал родину. Ей и служил».
Один из чекистов подошел и ударил Сергея по лицу рукоятью револьвера:
- Заткнись, дворянское отродье, - прорычал он, - ты свою песню ещё споешь.
Я вскочила, но твой отец взглянул на меня, и я поняла, что не должна двигаться, иначе они могут и меня забрать, а тебя сделать круглой сиротой.
Он вытер кровь с разбитого лица и больше не произнёс ни слова. А я поняла, что немедленно должна оставить дом и ехать куда-нибудь в глубинку. Он это имел в виду, когда говорил про Францию, отъезд и Родину. Мы с ним договорились, что если всё изменится и он будет жив, а он заранее знал, что его тоже не минёт сия чаша, то ровно через пять лет мы встретимся у памятника Пушкину. Но это был сорок первый, когда Гитлер напал на Россию. Тогда я думала, что этот кошмар скоро кончится, но, - она замолчала и с тоской посмотрела в занавешенное окно.
Маша вдруг вспомнила, как увидела бегущую к ней мать и как та, задыхаясь, сказала:
- Война! Война началась... Гитлер напал на Сталина! Может быть теперь мы...
Она подняла голову и почти с ненавистью посмотрела на мать:
- Я помню, как ты прибежала в тот день, летом сорок первого... Ты была рада, что фашисты напали на нашу Родину!.. Дворянка...
- Что ты, что ты говоришь, - женщина отшатнулась от дочери и прижала обе руки к своей груди, - я думала, что Гитлер разобьёт большевиков, но не Россию. Россия это... Это, как сердце... А он оказался таким же людоедом, как и этот усатый...
Дочь встала и шагнула к порогу, потом оглянулась и, презрительно глядя в глаза собственной матери, произнесла:
- Ты сказала: «Свиридовы», но мы-то Ивановы?
- Это нянечка моя, у меня работала одна прекрасная, добрая женщина, - мать говорила тихо. В каждом слове, произнесённым ею, слышалась страшная усталость и разочарование, - я, как только отца увели, собрала чемодан, одела тебя и кинулась к ней. Она-то мне утром и принесла документы медсестры Ивановой и метрики для тебя. Уж и не знаю, как и откуда она их добыла. Так ты стала Павловной, а мы - Ивановыми.
Машенька, почти ничего не видя перед собой, распахнула дверь и кинулась бежать, даже не услышав материнского вскрика: «Машенька»! Она не знала куда бежит. В её голове билась только одна мысль: «Она должна сказать всем, что её мать дворянка, что её мать всю жизнь пряталась от советской власти, что она ненавидит большевиков и всех нас… Её мать враг, враг трудового народа!.. Её мать...»
- Я должна, - шептала она, - я должна. Ведь смог же Павлик Морозов! Ему было труднее, чем мне. Кулаки хотели его убить. Он был маленьким, а я уже взрослая, я комсомолка!
Вдруг она налетела на кого-то, подняла голову и увидела перед собой незнакомого офицера в форме с голубыми петлицами:
- Иванова, - он наклонился к ней, и она увидела в его серых глазах неподдельную доброту, - что-нибудь случилось? Бежишь, очертя голову, на людей налетаешь? С матерью что-нибудь?
Девушка удивилась тому, что незнакомец знает её фамилию, потом она вдруг вспомнила, что такую форму носят работники министерства государственной безопасности и испугалась.
- Ну, - он взял её за плечи, - я напугал тебя?
- Не-е-ет, - губы с трудом подчинились ей, - с мамой всё хорошо.
- Она у тебя удивительный человек, - в голосе офицера зазвучала нежность, - когда меня без сознания с санпоезда тут сбросили, она трое суток от меня не отходила и выходила.
- Я узнала вас, - девушка вдруг успокоилась, - вы Ленки Воробьёвой папа.
- Точно, - он улыбнулся, - и с радостью жду вашего выпускного вечера. Приду вас поздравлять и матери твоей поклонюсь. А ты, наверное, к Лихачеву бежишь – уже узнала, что его в армию забирают?
Машенька вскрикнула, и офицер огорчённо махнул рукой:
- Ну вот, я невольно стал старым вороном, принесшим тебе дурную весть. Не волнуйся, у тебя ещё пара недель в запасе есть.
Теперь она знала куда бежать и с кем советоваться. Машенька, забыв поблагодарить и попрощаться, кинулась в другую сторону. Воробьёв ласковым взглядом проводил её ладную фигуру и, улыбнувшись, пошел дальше.
Лихачёвы жили в небольшом деревянном домике на Киселёвке.     Как-то раз он рассказывал ей, что до революции здесь было большое село, в котором жили кулаки-староверы, люто дравшиеся против советской власти. А когда бандитов почти извели, они подожгли свои дома, чтобы народу ничего не досталось. За эти годы город соединился с пригородным селом, а название осталось.
- Может быть, - тогда предположила она, - тут жили какие-нибудь Киселевы?
- И они любили кисель, - рассмеялся он.
Она бежала и думала о том, как всё было хорошо до того, как мать вдруг решила рассказать ей о своем прошлом.
- Стол накрыла и цветы поставила, как будто это счастье быть дворянкой, - вслух бормотала девушка, - а я-то дура, всё время представляла себе, что мой отец какой-нибудь лихой конармеец, а он, а он...
Сама не замечая того, она стала, негромко всхлипывая, плакать. Девушке казалось, что для неё вся жизнь несколько минут назад закончилась. Она представляла себе, что будут говорить и думать о ней одноклассники, товарищи по комсомольской организации и в страхе остановилась.
- Но я же ничего не знала, - возразила она невидимому оппоненту, - мать всё скрывала от меня. Да и вспомните, что говорил по этому поводу товарищ Сталин: «Сын за отца не отвечает...». Я же не знала, что родилась в семье дворян, а декабристы, они ведь тоже были дворянами. Может быть, не все дворяне враги народа?..
«Но если бы твоей матери нечего было бояться, то она не стала бы менять фамилию и скрывать своё социальное происхождение... А кем она была до Октябрьской революции»?
Она же сказала, что работала в больнице... А, может, она ещё в девятьсот пятом помогала революционерам?!
«Тогда зачем сбежала?! Наши чекисты просто так никого не арестовывают...».
Машенька подняла голову и увидела, что стоит у калитки Лихачевского дома. Она открыла её и, сделав всего несколько шагов, увидела, что на двери висит замок. Девушка снова остановилась. Сестра Лихача должна была сейчас быть на консультации по математике. Машенька получила от их математички освобождение, потому что все эти годы получала по этому предмету только отличные отметки. Сам Вася мог быть на работе. Только там она никогда не бывала и не представляла, где его искать. Девушка вытерла мокрое лицо и повернулась было к калитке, как услышала в глубине двора какие-то вскрики. Ей показалось, что она различила голос Лихача.
- Вася?
Позвала она негромко, но ей никто не ответил. Тогда она двинулась на шум. За поленницей, серых от дождя и времени дров, девушка увидела приоткрытую дверь сарая, из-за которой доносилось невнятное бормотание, похожее, как ей казалось, на голос Лихача. Машенька, осторожно перешагивая через валяющиеся на земле сучья и разбросанные сосновые поленья, подошла к двери и заглянула в сарай. На неё пахнуло запахом прошлогоднего сена, смешанным с чем-то незнакомо-кислым. Здесь царил полумрак, прорезанный лентами солнечного света, лившегося сквозь многочисленные щели в дощатых стенах. Вдруг один из лучиков шевельнулся и почему-то запрыгал. Девушка пригляделась и чуть не закричала. Она увидела два совершенно голых тела, мечущихся среди груды сена. Машенька очень четко рассмотрела тяжелую мужскую руку, вцепившуюся в крупное женское бедро.
В глубине девичьей груди родилась какая-то дрожь, потому что в следующее мгновение она поняла, что рука принадлежит Лихачу, а бедро – Галке Сапуновой из параллельного класса. Девушка хотела крикнуть, но никак не могла вздохнуть. Она медленно повернулась и, видя перед собой полузакрытые глаза Лихача и глупую то ли от счастья, то ли от спиртного улыбку Сапуновой, пошла к калитке. Машенька долго не могла открыть запор – её трясущиеся руки потеряли всякую силу. Только, когда она отошла на приличное расстояние от его дома, из девичьей груди вырвался крик.
- Предатель! Сволочь! Гад!
Её маленькие кулачки месили воздух, а каблучки рвали утоптанную сотнями подошв землю улицы.
Она пришла в себя на пороге собственного дома.
- Предатели! – Машенька рванула на себя дверь и остановилась.
Посреди комнаты сидела незнакомая крошечная старушка. Она, одетая в какую-то потёртую рабочую куртку и замотанная в серый платок, напоминала нахохлившуюся от холода курицу. У ног женщины стоял их фанерный чемодан, обвязанный верёвкой. Девушка вспомнила, что его замок давно сломался и мать, хранившая в чемодане старые вещи, перевязывает его бичевой.
- Кто вы? – Девушка не успела договорить. Старушка подняла на неё глаза и Машенька узнала свою мать.
- Мам-а-а!
Она кинулась к ней и, обливаясь слезами, принялась неистово целовать её лицо и руки. Женщина сидела, как неживая. Машенька схватила материнские руки и, удивляясь их ледяной гладкости, прижала к своим щекам.
- Мамочка! Мама! Что с тобой?! Мамочка...
- Я думала, - голос матери был глух и напоминал шорох пересыпающегося из руки в руку песка, - что ты приведешь чекистов.
- Мама! – воздух в груди девушки отвердел. Она вдруг почувствовала, как всё вокруг потемнело, а лицо неузнаваемо постаревшей матери отодвинулось в сторону и куда-то провалилось.
Машенька пришла в себя от колыбельной песни. За окном была ночь. Фонарь, стоявший на углу их улицы, цедил тусклый свет. В комнате пахло цветами и старостью.
- Мама, - прошептала девушка, боясь, что ответом ей будет тишина.
Теплая рука легко коснулась её лба:
- Спи, - проговорила невидимая в темноте мать, - всё пройдет...

Бездонное голубое небо улыбалось и притягивало. Она смотрела в его бесконечную глубину и думала о том, что жизнь, ждущая её впереди, такая же чистая и глубокая. И от этого Машеньке хотелось смеяться и танцевать. Она шла по улицам родного города и впервые чувствовала на себе взгляды прохожих. Мужчины восхищались её стройной, легкой фигурой. Женщины вздыхали, с грустью провожая проходящую мимо них юность. Так, по крайней мере, казалось девушке и от этого каждый её шаг становился всё плавнее, а тело всё легче.
Она то ли плыла, то ли летела к матери в больницу, чтобы показать ей только что полученный аттестат зрелости. Школа была позади, а впереди?.. Сегодня Маша не хотела думать о том, что ждёт её завтра.
Тёплый ветер, пахнущий нежным ароматом распускающейся сирени, играл её черными густыми волосами. Легкие пряди то ли гладили, то ли щекотали её лицо и это доставляло девушке удовольствие. Выдувая из пухлых губ воздух, она отбрасывала блестящие на солнце волосы, чтобы снова и снова ощутить их лёгкие, волнующие прикосновения.
На ступенях больницы Маша оглянулась и улыбнулась улице. Та, залитая солнцем, походила на слюдяную реку, из которой торчали темные головы непонятно куда плывущих прохожих. Девушка подмигнула небу и, шагнув к порогу, обо что-то ударилась. От удивления она вскрикнула и, ещё не видя человека, на которого налетела, почувствовала, что это мужчина. Её ноздрей коснулась волна незнакомого аромата, окутывавшая его. Машенька сразу поняла, что это табак, хотя никогда не встречалась с такой удивительной смесью запахов – цветы, шоколад, что-то похожее на перец и ещё...
- Здравствуй, Весна!
Она подняла голову и увидела бритый до глянца квадратный подбородок, потом узкие, чётко очерченные губы, произнёсшие эти слова и только затем - чёрные..., нет, тёмно-синие глаза. Они посверкивали и эти искорки были такими, ни на что не похожими и притягательными, что Машенька с трудом оторвала от них свой взор и удивилась тому, что стоит, прижавшись к мужской груди, и не замечает этого. Девушка снова вскрикнула и отступила назад.
Мужчина улыбнулся:
- Это, наверное, к счастью – на пороге двух миров поймать в свои объятья летящую мимо Весну!