Нимфия

Мы с Ингой прилетели на Нимфию неделю назад. Планета имела вполне дружелюбный климат: уровень кислорода здесь вполне подходил для землян, вокруг простирались равнины и леса, вдали поднимались невысокие горы. И всё же этот мир казался чужим. Из-за особенностей местной атмосферы небо имело необычайно насыщенный синий цвет, а далёкие леса и горы словно растворялись в синей дымке. Даже вода здесь была более яркой: растворённые в ней минералы придавали рекам и озёрам густой кобальтовый оттенок. Большинство растений имели бирюзовые листья с сине-фиолетовой окантовкой. Всё очень красиво, но весьма непривычно.
На Нимфии не было океанов, хотя воды хватало: равнины пересекали тысячи рек, между лесами лежали огромные озёра. По размерам планета почти не уступает Земле, а её сутки длятся ровно двадцать четыре часа, как на Земле. Планета Урия, где мы прожили с Ингой большую часть жизни, была куда больше похожа на Землю. Там всё привычно: состав атмосферы, растения, животные, привычный круг рождения и смерти.

Но Нимфия устроена иначе.
Когда-то грозные аренгосты прошли огненным катком по множеству обитаемых миров. Не избежала вторжения и Нимфия. Вооружение её жителей было примитивным по сравнению с технологиями захватчиков, и сопротивляться они практически не могли, да, похоже, и не хотели. Однако аренгосты почему-то не стали ни уничтожать местное население, ни основывать здесь постоянную колонию. Их интересовали лишь редкие металлы, необходимые для их бесконечных войн. Нимфийцам назначили дань, которую собирали в строго определённые сроки, а всё остальное на планете захватчиков словно не интересовало. Самих нимфийцев, кажется, совершенно не расстроила сложившаяся ситуация. Дань они отдавали с таким же спокойствием, с каким позднее приняли землян, чьи поселения появлялись рядом с их фермами. Так возник и Грайс — первый настоящий земной город на Нимфии. Здесь построили космодром, гостиницы, больницу, школы и всё необходимое для жизни прибывавших с других планет людей. При этом сами нимфийцы внешне мало отличались от землян и жителей земных колоний, хотя их цивилизация находилась на гораздо более низком уровне технологического развития. Назвать их примитивными было никак нельзя: они легко осваивали науки, прекрасно понимали логику и устройство земных технологий. Просто многие вещи, без которых земляне уже не представляли своей жизни, нимфийцам были совершенно не нужны. Они сохраняли привычный уклад, жили в простых домах, а при желании могли спокойно провести ночь под открытым небом.
На Нимфию мы прилетели вдвоём. Инга получила контракт на исследование местной биосферы как биогеолог, а я, как инженер-разведчик, отправился вместе с ней. Почему из десятков доступных для исследования миров на этот раз она выбрала именно Нимфию, я тогда не спрашивал. Почему из десятков доступных для исследования миров на этот раз она выбрала именно Нимфию, я тогда не спрашивал.
Я помню Ингу после рождения нашего Дэвида — счастливую в обретенном материнстве, словно весь остальной мир на время перестал для неё существовать. Первые три года она почти не работала и отказывалась от любых экспедиций. Только когда Дэвиду исполнилось три, впервые согласилась полететь со мной на другую планету. Разумеется, вместе с сыном и няней. С тех пор мы часто путешествовали втроём. Инга умудрялась совмещать материнство с работой биогеолога, а Дэвид рос среди чужих миров, исследовательских станций и существ, которых большинство детей видело только на экранах. Всё закончилось на Лаунгрезе, обитаемом спутнике планеты Сеаворд. Местные жители были невысокого роста, и семилетний Дэвид быстро с ними подружился. Поначалу он даже решил, что все лаунгрезцы — дети примерно его возраста. Те охотно поддерживали игру, и Дэвид чувствовал себя среди них совершенно счастливым. А потом началась эпидемия. Галактический вирус унёс почти треть населения Лаунгреза. Заболели Дэвид и его няня. Особенно тяжело болезнь поражала детей. Дэвида спасти не удалось.
Я боялся, что вместе с сыном потеряю и Ингу. Несколько месяцев она почти не выходила из дома. Потом неожиданно вернулась к работе — и с этого времени одна экспедиция стала сменять другую. Я старался ездить вместе с ней. Так было проще для нас обоих. Сначала мне казалось, что работа просто помогает Инге жить дальше. Она могла сутками не выходить из лаборатории, исследовала чужие почвы, растения и микроорганизмы, а вернувшись домой, вскоре начинала готовиться к следующей экспедиции. Но постепенно я заметил закономерность. Инга всё чаще сама выбирала, куда мы полетим. Её интересовали миры с необычной биосферой, древними медицинскими знаниями, неизвестными микроорганизмами — всё, что было связано с лечением, восстановлением организма и продлением жизни. Я не спрашивал, что именно она надеется найти. Просто был рядом.
;Поэтому, когда жена предложила отправиться на Нимфию, я не удивился. Недавно освободившаяся от власти аренгостов планета только открывалась исследователям, а среди немногочисленных сведений о ней постоянно встречались рассказы о возвращении мёртвых. Сами нимфийцы, насколько я понимал, вовсе не считали эти истории легендами. Их собственные представления о круговороте жизни и смерти были такой же частью реальности, как смена дня и ночи. Но переубеждать землян, принимавших их рассказы за местные мифы, они не пытались — им, казалось, было совершенно безразлично, во что верят чужаки. Для биогеолога Нимфия и без всяких легенд представляла огромный интерес. Инга приняла предложение фармацевтической компании исследовать местную биосферу, а я, как инженер-разведчик, отправился вместе с ней — моё дело заключалось в оценке ландшафта, грунта и безопасности маршрутов. Только значительно позже я понял, что легенды интересовали Ингу гораздо больше, чем научный контракт
— Мы наконец-то найдём то, что искали, — сказала она, когда мы шли по терминалу космодрома Нимфии.

Инга смотрела прямо перед собой и произнесла это скорее для себя, чем для меня. Я промолчал. Что именно она надеялась здесь найти, я тогда ещё не понимал.

У выхода из космодрома нас уже ждал представитель компании.

— Здравствуйте. Эндрю, — представился он, протягивая руку. — Добро пожаловать на Нимфию.

На вид ему было около сорока. Высокий лоб, тяжеловатое квадратное лицо, белая футболка и шорты — для здешней жары вполне подходящая одежда. Эндрю говорил приветливо, но в его взгляде было что-то, что не вязалось с улыбкой. Он сам подхватил наши чемоданы и повёл нас к выходу.

Здание космодрома оказалось совсем небольшим. Стоило выйти наружу, как нас ослепил яркий дневной свет. На стоянке ждала машина с открытым верхом.
;Мы с Ингой остановились, увидев эту диковинку: перед нами стоял красный ретрокабриолет — почти точная копия автомобилей, которые выпускали на Земле несколько столетий назад. На фоне межпланетного космодрома он выглядел музейным экспонатом, по какой-то нелепой случайности оказавшимся на дороге.
Эндрю заметил наши лица и усмехнулся.

— Не волнуйтесь. Она точно поедет. Мотор новый, а до остального руки ещё не дошли. Сказал Эндрю, заметив наши взгляды. Мне её подарил недавно мой муж Эрик, — уточнил он.
Инга любила всякие древности, поэтому кабриолет её явно впечатлил. Я же продолжал смотреть на раритет с сомнением. Никаких современных систем безопасности в машине, разумеется, не было. Ремни сохранились лишь местами и выглядели так, что пользоваться ими казалось опаснее, чем ехать без них. Мы с Ингой переглянулись, но промолчали. Она села рядом с Эндрю, а я кое-как умостился на заднем сиденье рядом с нашими чемоданами. Эндрю повернул ключ, и двигатель ответил таким хрипом, будто древняя машина собиралась умереть прямо на стоянке.
— Не обращайте внимания, — сказал он. — Она всегда так жалуется.
Кабриолет выехал с территории космодрома, и перед нами открылись просторы Нимфии. Дорога шла через широкую равнину, разделённую на бесконечные поля и пастбища. Среди них на большом расстоянии друг от друга стояли дома местных фермеров. За одними угодьями начинались другие, дальше синели леса, а у горизонта поднимались невысокие горы. Слабые стерильные запахи космодрома сменились ароматами влажной земли, цветущих растений и навоза с местных ферм. Инга глубоко вдохнула и стала смотреть по сторонам. Вдали показалась встречная машина. Сначала я не обратил на неё внимания, но вскоре заметил, что она движется странно: то уходила к краю дороги, то снова возвращалась на середину.
;Эндрю тоже это заметил.
— Нимфиец, — сказал он, всматриваясь во встречную машину. — И, похоже, пьяный.

Я невольно подался вперёд. Местных жителей я ещё не видел и успел различить за стеклом лишь длинные волосы и вполне человеческое лицо.

Машины быстро сближались.

Эндрю сбросил скорость и прижался к краю дороги. Встречный фургон поравнялся с нашей машиной и прошёл было мимо — но вдруг резко вильнул в нашу сторону.

— Эй!.. — Эндрю рванул руль.

Кабриолет сорвало с дороги. Меня прижало к дверце тяжёлыми чемоданами, затем машина перевернулась, и мир смешался в мелькании неба, земли и дороги. Я успел лишь подумать, что всё-таки надо было нам попробовать пристегнуться — и всё исчезло.

Я пролежал в коме тридцать дней. Очнулся в белой палате. Рядом никого не было. Несколько минут я просто смотрел в потолок, не понимая, где нахожусь и почему не могу пошевелиться. Потом потихоньку начала возвращаться память.

— Инга... — попытался позвать я, но из горла вырвался едва слышный хрип.

Пальцы не слушались, тело казалось чужим и неподъёмным. Но это пугало меньше, чем то, что я постепенно вспоминал: встречный фургон; Эндрю резко выворачивает руль; Инга на переднем сиденье. Я видел, как при первом перевороте её выбросило из машины.
;Я лежал, глядя в белый потолок, и боялся задать единственный вопрос, ответ на который уже, кажется, знал. Казалось, я пролежал так вечность. Я пытался позвать Ингу, потом уже кого угодно, но из горла вырывался только хрип. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем дверь открылась. В палату вошла медсестра. Увидев мои открытые глаза, она замерла, а затем выбежала в коридор. Через несколько минут вокруг кровати уже суетился медперсонал. Меня осматривали, задавали вопросы, следили за показаниями приборов. Я почти не понимал, что они говорят, но мне нужно было узнать что с Ингой.
;Наконец суета закончилась, и возле кровати остались двое — доктор Макс и его коллега Салин, наблюдавшие за мной всё время, пока я находился в коме. Они были удивительно похожи: примерно одного возраста и роста, даже черты лиц казались схожими.
— Мы очень рады, что вы пришли в сознание, — сказал Макс.

— Мы уже боялись, что вы не очнётесь, — добавил Салин.

Я смотрел на них, почти не понимая, что они говорят.

— Где Инга?

Врачи переглянулись.

Сердце забилось быстрее. Это сразу отразилось на мониторе рядом с кроватью.

— Где моя жена? — повторил я.

Никто не ответил.

И тогда я понял.

— Простите, — тихо сказал Макс.

Мне всё ещё хотелось услышать что-нибудь другое.

Салин опустил глаза.

— Инга погибла.

В моём теле было несколько переломов, и почти месяц я практически не мог двигаться. После того как сняли гипс, чувствительность понемногу начала возвращаться, и врачи заставляли меня шевелить руками и ногами. Эндрю повезло больше. Он тоже ещё оставался в больнице, но уже мог ходить на костылях и вскоре начал заходить ко мне из соседнего отделения. От него я узнал, что водитель мини-фургона, пронёсшегося мимо нас, не справился с управлением, вылетел с дороги и погиб. Как и Инга. Слава богу, Эндрю приходил почти каждый день. Мы подолгу разговаривали — сначала об аварии, потом о наших экспедициях, других мирах и наконец о самой Нимфии.
Однажды разговор зашёл о местных жителях.

— Странные они, — сказал я. — Аренгостам платили дань, нас пустили строить Грайс. Такое впечатление, что им совершенно всё равно, кто распоряжается их планетой.

Эндрю посмотрел на меня.

— Потому что ты судишь о них по нашим меркам.

— А разве они настолько отличаются?

— Гораздо сильнее, чем кажется.

— Потому что не могут сопротивляться?

— Нет. Они просто иначе относятся к вещам, которые для нас кажутся самыми важными. Власть, государство, собственность, даже свобода в нашем понимании для них значат гораздо меньше. Пришли аренгосты, потребовали дань — они стали платить. Прилетели земляне, построили город — нимфийцы продолжили жить рядом, словно ничего особенного не произошло.

— И их это устраивает?

— Не совсем так. Им просто трудно понять, почему для нас всё это настолько важно.

Я хотел спросить ещё что-то, но Эндрю явно не собирался продолжать.

Тогда этот разговор показался мне просто ещё одной странностью Нимфии.

Через несколько дней мы заговорили об Инге. Я рассказал Эндрю, как после смерти Дэвида она годами выбирала для экспедиций миры, связанные с медициной, продлением жизни и восстановлением организма.

— Иногда мне кажется, она и на Нимфию прилетела не случайно, — сказал я.

Эндрю посмотрел на меня внимательнее.

— Что ты имеешь в виду?

— Здесь ходят легенды о возвращении мёртвых. Инга знала о них ещё до нашего прилёта.

Эндрю отвёл взгляд.

— Это не легенды.

Я решил, что ослышался.

— Что?

— Ты не заметил, что у нимфийцев нет кладбищ?

Я действительно не видел здесь ни одного. До этой минуты мне просто не приходило в голову задуматься, почему.

— И что это значит?
Эндрю помолчал.
;— Помнишь, мы говорили о том, почему нимфийцы так спокойно относятся ко всему, что происходит вокруг них?
;Я кивнул.
;— Для них смерть вообще ничего не значит.
;— Что значит — ничего не значит?
;— Они любят, привязываются, горюют. Они не бесчувственные. Но умереть для них — это пустяк. Они просто не умеют бояться смерти так, как мы.
;— Почему?
;Эндрю снова замолчал.
;— Потому что для них это обычное дело. Никакой трагедии. Просто естественная часть жизни.
Больше он ничего не объяснил.

После нескольких секунд молчания я спросил:

— А Эрик? Как он там один?

Лицо Эндрю немного смягчилось.

— Нормально. Он вообще легче переносит разлуку, чем я.

— Вы давно вместе?

— Почти десять лет.

; Через несколько дней Эндрю впервые пришёл ко мне не один. Рядом с ним шёл худощавый мужчина лет тридцати пяти, чуть ниже своего друга.

— Знакомься, это Эрик.
;Эрик пожал мне руку и сел возле кровати. На первый взгляд в нём не было ничего необычного. Он внимательно слушал, отвечал на вопросы, иногда улыбался. И всё же постепенно я поймал себя на странном ощущении: разговаривая с нами, Эрик словно оставался где-то в стороне от происходящего. Не рассеянный и не равнодушный — просто отстранённый. Эндрю рассказывал, что Эрик редко выбирается из дома. Он занимался хозяйством на ферме, а свободное время проводил за рисованием синих пейзажей Нимфии. Мы проговорили почти час. В основном говорил Эндрю; Эрик больше слушал.
;Когда они собрались уходить, Эндрю уже поднялся на костылях, а Эрик вдруг посмотрел на меня и сказал:
— Они оживают.

Я не сразу понял.

— Кто?

— Мёртвые.

Эндрю молча поднялся, опираясь на костыли, и они направились к выходу.

Я остался один.

«Они оживают».

Где-то я уже слышал эти слова.

И вдруг вспомнил.

За несколько дней до отлёта на Нимфию Инга сидела перед дисплеем, просматривая материалы о планете. Я проходил мимо, когда она тихо произнесла:

— Они оживают...

Тогда я не придал этому значения. Позже, когда Инга вышла из комнаты, на экране осталась открытая статья. Я не собирался читать её переписку или личные записи — это был обычный информационный материал о Нимфии. Заголовок бросился в глаза сам: «Мёртвые возвращаются. Анга — древняя легенда Нимфии». А через два дня Инга сказала, что приняла предложение отправиться на эту планету. И уже после высадки, шагая рядом со мной по космодрому, произнесла:

— Мы наконец-то найдём то, что искали.

Только теперь я понял, что она имела в виду: Инга прилетела на Нимфию из-за Дэвида. Эта мысль не давала мне покоя. Я хотел добраться до сети, найти хоть что-нибудь о нимфийских легендах, но тело всё ещё почти не слушалось. Даже протянуть руку к сенсору оказалось невозможно — тяжёлая слабость постепенно заталкивала меня вязкую темноту.
;В ту ночь я почти не спал. А когда всё-таки провалился в сон, снова оказался в красном кабриолете. Мы ехали по Нимфии, как в тот день перед аварией. Рядом сидела Инга. Она не отрывала взгляда от дороги, словно ждала, что за следующим поворотом наконец появится то, ради чего она проделала весь этот путь.
— Инга...

Она повернулась, но вместо её лица я увидел Эндрю, в потом голосом Инги он произнёс:

— Они оживают.

Я резко проснулся. В палате было темно и пахло лекарствами, но сон не уходил из головы.

Мне нужен был Эндрю.

Теперь я знал, о чём хочу его спросить.

Я ждал его весь день. Потом следующий. Наконец, когда доктор Макс пришёл на очередной осмотр, я спросил:

— Где Эндрю?

— Его выписали несколько дней назад.

Впереди были ещё два месяца лечения. Я заново учился ходить, восстанавливал мышцы, часами лежал под капельницами. И всё это время ждал, что Эндрю навестит меня, но он так и не пришёл.

Сначала я искал этому объяснения. Возможно, он был занят, возможно, после собственной травмы не хотел возвращаться в больницу. Но чем ближе становилась моя выписка, тем сильнее меня тревожило его молчание. Особенно после последних слов Эрика.

Ещё в больнице я узнал адрес Эндрю, а в день выписки прямо от клиники поехал к нему.
Такси свернуло с основной дороги на гравийную и вскоре остановилось возле небольшой фермы. Среди высоких деревьев стоял двухэтажный дом, почти целиком скрытый в густой синей тени. Эндрю стоял у ступеней и смотрел на подъезжающую машину. Увидев меня, он радушно помахал мне рукой. Рядом находился Эрик. Всё то же спокойное лицо, всё тот же отстранённый взгляд. Он смотрел на меня без удивления и любопытства, словно мой приезд не был для него неожиданностью, впрочем как и для Эндрю.
Я расплатился с водителем и выбрался из машины.

— Я ждал тебя, — сказал Эндрю.

Эрик лишь коротко кивнул. Его спокойный, отстранённый взгляд был точно таким, каким я запомнил его в больнице.

Эндрю первым нарушил молчание:

— Как себя чувствуешь?

Вопрос прозвучал почти неуместно. Я проделал весь этот путь не для того, чтобы обсуждать своё здоровье.

— Они оживают?

Эндрю посмотрел на Эрика, но тот не отвёл взгляда. Несколько секунд никто не говорил.
— Заходи. Здесь лучше не разговаривать, — сказал Эндрю, так и не ответив на мой вопрос. Он вошёл в дом. Эрик остался на крыльце, словно они заранее договорились, что этот разговор должен состояться без него. Я последовал за Эндрю. В гостиной он сел на диван, указал мне на место напротив, и снова нависла пауза.

— Да, — наконец сказал он.

Я сразу понял, на какой вопрос он отвечает.

— Ты уверен?

— Уверен.

Эндрю посмотрел в сторону окна. За стеклом всё ещё неподвижно стоял Эрик.

— Когда-то он умер - имея ввиду своего мужа.

Я не сразу понял смысл этих слов.

— Умер?

— Да. А потом вернулся. Здесь поэтому и нет кладбищ. Нимфийская земля способна вернуть человека к жизни.

Я посмотрел в окно на Эрика.

Он выглядел совершенно обычным человеком. Двигался, разговаривал, улыбался. Никакого ожившего мертвеца из древних страшных историй.

И всё же теперь я знал: человек, которого видел перед собой, однажды уже умер.

Я смотрел на Эндрю, пытаясь осознать услышанное.

— Значит... это может произойти с любым человеком?
;— Нет. Только с теми, кто умер насильственной смертью или от болезни. Как Эрик, например. Он ведь когда-то умер от рака.
— С Ингой тоже может ожить?

Эндрю кивнул. Кажется, именно в эту секунду всё остальное перестало для меня существовать.

— Что нужно сделать?

— Забрать её тело из морга и предать земле.

— Здесь? На Нимфии?

— Да.

Я вспомнил один из местных законов, показавшийся мне нелепым ещё до прилёта.

— Поэтому иностранцам запрещено хоронить здесь своих мёртвых?

— Именно поэтому.

— Но если любая местная почва...

— Любая, — перебил Эндрю. — Дело не в месте. Дело в самой Нимфии.

Я уже собирался подняться, но Эндрю остановил меня:

— Подожди. Ты должен узнать ещё кое-что.

— Что?

Он печально посмотрел через окно на Эрика.

— Они возвращаются не такими, какими были.

Мы проговорили больше получаса. Эндрю объяснял, что нужно делать, а я задавал один и тот же вопрос разными словами, всё ещё не веря, что через несколько часов смогу увидеть Ингу живой.
Тело всё это время находилось в морге, и благодаря холоду оно почти не изменилось со дня аварии. План был прост только на словах: забрать Ингу, привезти на ферму Эндрю и похоронить в нимфийской земле. Главной проблемой были местные законы — иностранцев на Нимфии не хоронили, и тело следовало либо кремировать, либо вывезти с планеты. Поэтому мы оформили документы так, будто собирались отправить Ингу ближайшим рейсом на Урию. На всё ушли почти сутки, и когда сотрудники морга наконец передали мне гроб, я впервые подумал, что пути назад уже нет. Мы погрузили его в фургон Эндрю и выехали за город. Я всем существом ощущал, что мёртвая Инга лежит там, за моей спиной: чтобы вернуть жену к жизни, мне предстояло её похоронить. Мы зарыли Ингу за домом Эндрю, без гроба, под деревьями, где земля была мягкой и влажной. Эндрю сказал, что она должна суметь выбраться сама, поэтому яму сделали неглубокой — не больше тридцати сантиметров.
Я смотрел, как земля постепенно скрывает лицо Инги, и несколько раз едва не остановил Эндрю. Всё происходящее казалось безумием: я собственными руками засыпал землёй женщину, которую хотел вернуть к жизни.
Когда всё закончилось, Эндрю увёл меня в дом.

— Теперь ждём.
Я не спал всю ночь. Несколько раз выходил во двор и стоял возле могилы, вслушиваясь в тишину. Ничего не происходило. Под утро я уже практически убедил себя, что зря поверил в нелепую инопланетную легенду и второй раз простился с собственной женой.
;Я сидел на кухне, когда Эрик вдруг поднял голову.
— Она идёт.

Я бросился к окну.

Между деревьями двигалась человеческая фигура.

Инга!

На ней была та же одежда, в которой мы её похоронили. Волосы и лицо были перепачканы землёй. Она шла медленно, но вполне уверенно.

Я выбежал из дома.

— Инга!

Она остановилась и посмотрела на меня.

Я ждал крика, слёз, растерянности — чего угодно.

Инга просто сказала:

— Доброе утро.

Так началась наша вторая жизнь с Ингой.

Первые дни я почти не отходил от неё. Она помнила всё: меня, Дэвида, наши экспедиции, аварию. Узнавала людей, смеялась над знакомыми шутками, рассуждала совершенно так же, как прежде. Даже врачи, которых мы инкогнито попросили осмотреть её, не нашли ничего необычного.

Мы поселились у Эндрю и Эрика. Возвращаться в Грайс было опасно: тело Инги исчезло из морга, и рано или поздно этим должны были заинтересоваться власти. Но тогда меня это почти не беспокоило. Инга была жива — всё остальное казалось решаемым. Я был просто ослеплён счастьем от того, что у меня получилось вернуть жену, и первые перемены в её поведении заметил только через месяц. Однажды я застал Ингу во дворе: она сидела прямо на земле, положив ладони на влажную почву.
;— Что ты делаешь?
;— Слушаю Ангу.
;— Кого?
;— Ту, которая вернула меня.
;Я решил, что это один из нимфийских мифов, которыми Инга интересовалась ещё до аварии.
;— Значит, ты всё-таки нашла то, что искала.
;Она подняла на меня глаза:
;— Что именно?
;— Способ победить смерть.
;Несколько секунд Инга молчала, а затем спокойно произнесла:
;— Я его уже нашла.
Я смотрел на Ингу и впервые после её возвращения почувствовал не радость, а страх. Мы остались на Нимфии — не только потому, что возвращаться было некуда (после исчезновения тела Инги нас наверняка уже искали, а объяснить властям случившееся было невозможно), но и потому, что изменения в ней происходили всё быстрее. Инга больше не хотела уезжать. Она начала носить синие одежды нимфийцев и часами ежедневно участвовала в их обрядах. Я видел, как они становились на колени, прижимали ладони к земле и пели протяжные мелодии на языке, которого я не понимал; иногда среди них мелькал Эрик. Я всё чаще вспоминал женщину, которая прилетела сюда с научными приборами, собиралась исследовать местную биосферу и искренне надеялась найти ключ к укреплению человеческого иммунитета и защите жизни. Той Инги больше не было.
;Однажды после обряда она подошла ко мне со спокойной улыбкой на лице:
;— Мы останемся здесь навсегда, — сказала она. — И наши дети тоже будут жить здесь и поклоняться Анге.
Я долго смотрел на неё.

Когда-то Инга говорила, что решится снова родить лишь тогда, когда медицина научится побеждать смерть. Теперь она знала, что смерть можно победить, но я не был уверен, что именно это стало для неё решающим доводом.

— Хорошо, — сказал я.
;И только потом я подумал, что никогда не узнаю, кто именно только что сделал за меня этот выбор. Но, пожалуй, это уже не имело значения. Нимфия однажды вернула мне Ингу, а теперь забирала нас обоих.