Восхождение. Том 4. Часть 40

Приятная усталость и готовность отойти ко сну тут же растворились, сменившись напряжением и скепсисом. Думар, застыв на месте, принялся прислушиваться к происходящему на улице. Если слух его не подводил, а происходило это крайне редко, вдалеке слышался глухой стук копыт – целого табуна, с бешенной необузданной скоростью бегущих на юг.
Живо вскочив с табурета, полуголый юноша принялся одеваться, подскочив к стойке с доспехами и оружием. Его оруженосец, похрапывавший в соседней палатке ещё десять минут назад, уже был на ногах, отдёрнул полы шатра капитана и с перепуганными глазами бросился к офицеру, помогая тому натянуть на себя доспехи.
Караульные, первые заметившие приближение врага, сзывали своих товарищей, в страхе перед табуном лошадей натягивая луки и целясь в верховых. Попасть в закованного в броню воина, бегущего на тебя в темноте – весьма затруднительная задача. Те немногочисленные лучники, что должны были стать первым рубежом обороны лагеря, молились Всевластителю, чтобы тот помог их заспанным и опьянённым товарищам в кротчайшие сроки воссесть на лошадей и дать бой вражеской коннице.
К несчастью, мольбы воинов короля не были услышаны: выпустив в стремительно приближавшегося врага с десяток стрел, лучники встретили свою смерть на подходе к лагерю – под копытами и разящими клинками вражеской кавалерии.
Топот, содрогавший землю, обрушился на лагерь защитников Наргилоса. Лошади проносились сквозь ряды палаток, сбивая и втаптывая в землю выскакивающих из палаток воинов, а верховые беспощадно рубили всех, кто встречался им на пути. Зажжённые факелы, озаряющие мирную тьму ночи ужасающим пламенем, летели в палатки, шатры и повозки.
Крики людей, призывы воинов короля сплотится, ржание лошадей, топот копыт, лязг металла, треск горевших досок и тканей – убаюкивающая тишина, в которой смертные находили покой после долгого изнурительного дня, исказилась в тошнотворный гомон людской ненависти и страха, что разносился на сотни метров в стороны.
Думар и его оруженосец, нацепив на себя доспехи, выскочили из палаток со вскинутыми мечами. Их взору предстала картина, заставлявшая сердце всякого воина сжиматься – разгром и неминуемая смерть нависли над лагерем.
- К лошадям, живо! – Скомандовал капитан пехоты так громко, что ему, кажется, удалось даже перекричать гомон топота сотни лошадей.
Подчинённые Думара, пехотинцы, выбегали из своих палаток, стремясь перерубить или сломать ноги лошадей мечами и булавами, а копейщики стремились скинуть верховых из сёдел. Прикрываясь за палатками, повозками и прочими защитными сооружениями, разили атаковавших врагов. Видя, как их капитан стремительно приближается к конюшням, пехотинцы усилили напор на вражескую конницу, выбегая из укрытий, желая, чтобы их предводитель подоспел к конюшням до того, как враг обрушит пламя на главное оружие королевских войск.
Желание защитить своего капитана оборачивалось смертью для большинства выживших пехотинцев. Сгубив под дюжину верховых, защитники Наргилоса лишились двух десятков мечников и копейщиков. Вероятно, если бы Думар оглянулся назад, он приказал своим подчинённым отступить и укрыться, чем спас ещё с десяток жизней. Однако же и он, и многие другие воины, продолжая пребывать в смятение из-за внезапной атаки, думали лишь о том, как в кротчайшие сроки дать наиболее мощный ответный удар нападавшим.
К радости Думара, воины из конной дивизии уже находились возле конюшен, вместе с конюхами подготавливали скакунов к битве. Здесь же стоял майор Сефенахт, уже воссевший в седло своего белого коня.
- Капитан Думар, - обратился к нему ваулириец, благодаря своей природе легко разглядевший лицо бегущего в темноте офицера, - Вы офицер пехоты! Живо назад к своим подчинённым. Выводи войска из лагеря. Конница, за мной!
Не став слушать детских оправданий Думара, который явно стыдился порицаний майора, Сефенахт, вытащим клинки из ножен, направил лошадь в сторону врага. Капитан резко отошёл назад, пропустив ваулирийца с пару десятков его подчинённых. Оставшиеся воины, готовившие лошадей и взбиравшиеся к сёдла, последовали за своим предводителем позже, однако Думар этого уже не видел: внутренне каря себя за беспечность и необъяснимый проступок перед своими воинами. Оставив их позади, капитан бросил воинов, доверивших ему свои жизни, на произвол судьбы. И теперь имя каждого погибшего в тот вечер будет с горечью и сжигающим чувством вины всплывать в голове Думара.
Хотя приказ Сефенахта вначале показался ему лицемерным: ваулириец, приходивший в бешенство при отступлении, сам велел Думару и его боевому отряду покидать поле битвы. Будто бы он не верил, что пехотинцы и сам Думар способны одолеть врага и спасти жизни своих более опытных соратников.
Впрочем, стоило лишь капитану явится в то место, где сражался его боевой отряд, как приказ Сефенахта обернулся одним из самых логичных, что Думар получал за последний год. Столбы дыма, вздымавшиеся к небесам, языки пламени, слепящих в ночной мгле, сотни лошадей и верховых, снующих по всему лагерю с такой скоростью, что пехоте или лучникам не удалось бы разобраться, где свои, а где враги. Во всём этом безумном вихре коннице, воинам, не имевшим коней, действительно оставалось лишь прятаться и гибнуть под копытами.
Думар, уже успевший совершить крайне вопиющее преступление против своих подчинённых, в панике отскакивая от лошадей и стараясь не попадать от удары вражеских конников, принялся высматривать пехотинцев. Без воя боевого рога, оставшегося в шатре, созвать их было невозможно.
Хотя план, созревший в голове Думара, сулил множество опасностей и повышал риск быть убитым в происходящем вихре коней, капитан был ответственен за своих людей и, если долг принуждал его рискнуть собой, как офицер, он обязан был это сделать.
Сделав три глубоких вдоха, крепко сжав кулаки, Думар, вложив все свои силы в ноги, помчался в сторону своего шатра. Удивительно, но первые минуты кони и верховый будто бы вовсе не замечали бегущего пехотинца – конница проносилась мимо капитана, не задевая его, словно сам Всевластитель ограждал его невидимым для смертных аурой.
Однако же, стоило лишь Думару задуматься об этом, вражеский конь пробежал возле его лица, заставив капитана резко остановится на месте. Ритм бега сбился, и за спиной пробежал вторая кобыла, заставившая Думара потерять равновесие и упасть лицом в грязь.
Одно мгновение. На поле боя это мгновение могло стоить жизни. Тем более в тех условиях, когда во тьме тебя окружают сотни лошадей. Рывок вперёд. Грязь, образовавшаяся под ногами лошадей, не позволила Думару сойти с дороги коней. У юноши началась паника. Рывками он ничего не добьётся – лишь потеряет силы. Придётся быстро ползти и надеяться, что кони его не затопчут.
Ржание лошадей, лязг металла, сотрясания земли – каждое мгновение, проведённое на земле, отзывалось болью в груди, болью в напряжённых мышцах, звоном в ушах. Перед глазами не было ничего, кроме ровной, пустой дороги вперёд – спасительного пути из-под гнёт тяжёлых копыт.
Для Думара, чья жизнь висела на волоске, метр ползком по земле показался целой вечностью. И лишь благословением Всевластителя, как думал капитан пехоты, наконец, поднявшись на ноги, ему удалось уцелеть. Весь в грязи, тяжело дыша, широко раскрыв глаза, Думар, шатаясь, добежал до своего шатра. Забыв обо всех вещах и важных бумагах, деньгах, капитан схватил боевой рог, лежавший на столе, после чего выбежал на улицу, стремясь как можно быстрее созвать своих подчинённых и вывести их из горящего разрушаемого лагеря.
Трусость, которую Думар оправдывал разумным подходом снижения риска для жизни того, кто был обязан спасти своих людей, вновь взыграла в капитане, когда он, отказавшись вновь перебегать через конную канонаду. Тем более, к тому моменту, вражеские верховые уже проносились через весь лагерь, так что Думар, желавший как можно быстрее покинуть поле боя, где у него не было возможности выжить, набрал полные воздухом лёгкие и, что было мочи, взвыл в боевой рог, призывая к себе всех выживших подчинённых.
Прошло не меньше десяти минут. За это время конных воинов, кажется, стало вдвое больше – вихрь превратился в ураган, где сотни воинов, рубя друг друга, несли лишь смерть и разрушения. Тем не менее, с каждой минутой вокруг Думара собиралось всё больше пехотинцев. Все они были покрыты кровью, грязью. Все они были покрыты ранами. Все они не знали, что им делать и как помочь своим товарищам.
- Отступаем из лагеря, - отвечал им капитан. – Только так сейчас мы можем помочь соратникам.
- Ещё не все пришли, - кричал один из пехотинцев, пытаясь перекричать табун лошадей. – Нужно их дождаться!
- Сначала нужно вывести Вас, - с беспокойством в голосе, понимая, что ему ещё придётся вернутся за подчинёнными в эту бурю смерти, отвечал капитан. – За мной, на восток!
Думар, чья уверенность рассыпалась во время грохочущего сражения, забыв об усталости, побежал к выходу из лагеря. Два десятка подчинённых устремились за ним, по пути отбиваясь от врагов, рубая лошадей и верховых. Кажется, именно они, а не их капитан, защищал лагерь от нападавших.
За минувший вечер Думар никого не убил, никакого не защитил – трижды, учитывая возращения за остатками своего боевого отряда, он бросал своих товарищей, оправдываясь выполнением распоряжения Сефенахта. Однако же, не имея преимущества над врагом, загнанный в угол, капитан просто отбросил все свои стремления о славе и почёте. Лишь когда облик смерти предстал перед Думаром в своём могуществе, капитан осознал, каково истинное лицо доблести, и какова цена всех тех заслуг и достижений, о которых годами мечтал наследник князя Домура.

***

Сражение окончилось на рассвете, когда все войска столичных земель и Наргилоса, покинув лагерь, выдвинулись на восток, не в силах противостоять превосходящим войскам атакующих. Лишь когда лучи Варнира засверкали на горизонте, удалось рассмотреть мундиры и штандарты врагов защитников Наргилоса. За ночной атакой стояли войска Духарта – их синие мундиры и знамя башни отозвались ужасом для воинов короля и князя Домура. Мятежники принялись прорывать границы Наргилоса, захватывая земли Домура и готовясь свергнуть правителя с его княжеского трона.
Хотя полковнику из столичных земель удалось выжить после пылающей засады мятежников, сражение в лагере ему пережить не удалось. Убитый вражеским клинком, вместе с большей частью своих подчинённых, он передал командование над оставшимися войсками майору Сефенахту. Единственным офицером высшего ранга стался ваулириец: раненный в плечо и бердо, теперь ему было суждено возглавить три сотни искалеченных, скорбящих, перепуганных, но выживших защитников Наргилоса.
Воинство, что несколько месяцев назад насчитывало почти две тысячи воинов, конницу, пехоты и лучников, разведчиков и диверсантов, теперь представляли из себя жалкое зрелище. Жалкое потому, что все намерения и стремления защитить свои земли от мятежников и захватчиков, обернулись прахом. От гордых и уверенных защитников, готовы рискнуть своей жизнью ради благосостояния Наргилоса, остались лишь искалеченные, побитые, униженные двумя поражениями подряд люди, которым неизвестно каким образом должны было выживать и сражаться с превосходящим числом и силами врага.
Покинувшие лагерь воины отдалились на восток – в несколько часов пути от места сражения. Многие плакали, многие беспомощно сидели на земле, понурив головы. Кто-то пытался перевязать раны товарищам, кто-то помогал успокоить спасённых лошадей, кто-то пересчитывал спасённые припасы, планируя их расход на ближайшие месяцы.
Думар, ещё две недели назад гордившийся собой за смелость, проявленную в сражение с войском лже-наследника, подобно многим, сидел на холодной земле. Он не мог поверить, что в самый ответственный момент трусость превозобладала над решимостью и стремлениями истинного, каким он себя считал, наследником Наргилоса. Малодушие, что проскользило внутри него при первой стычке с восставшими, теперь полностью охватила его. Униженный и посрамлённый, Думар чувствовал раскаяние за то, что он мог сражаться и проявлять смелость лишь в те моменты, когда преимущество было полностью на его стороне.
Майор Сефенахт, который теперь, судя по численности подчинённых, стал командиром, прикрывавший отступавших воинов, которые бежали из лагеря без его приказа, был крайне разочарован, и даже разгневан на тех, кем теперь ему придётся руководить. Трусливые и напыщенные юнцы, уже второй раз пренебрегавшие своим долгом, чтобы спасти лишь собственные жизни.
Сокрушительное поражение позором висело на выживших защитниках Наргилоса. По землям князя Домура разгуливали мятежники, предатели лиходействовали в поселениях, где выросли его подопечные. Если даже этот факт не мог заставить воинов бороться с врагом до конца, то теперь, когда надежды на победу почти не было, они и вовсе начнут дезертировать.
Несмотря на все опасения на счёт своих новых подопечных, на малые шансы исполнить свой долг, Сефенахт всё же не мог падать духом. Он – офицер, главнокомандующий войсками, ваулириец, который скорее погибнет в бою, нежели будет смотреть, как враг глумится над его наследием.
Не отрекаясь от своего долга и обязательств даже в таком бедственном положении, Сефенахт, дождавшись, когда лекари зашьют его ранения, уперев руки в бёдра, медленно встал с пня и, хромая, вышел на центр поляны, где расположились выжившие воины столичных земель и Наргилоса. Тяжело дыша, собираясь с мыслями, ваулириец заговорил, наполнив свои речи остатками сил и непоколебимостью:
- Через час, если мы не сдвинемся с места, враг настигнет нас и перебьёт. Если мы поддадимся страху и отчаянию, мы погибнем. Как и все те, благодаря кому вы продолжаете жить! Вы готовы разделить судьбу погибших? Или же вы не позволите захватчикам радоваться победе? Вы позволите им глумится над вашими землями, убивать ваши семьи, грабить ваши дома?! Или же вы, воины, защитники Наргилоса, подниметесь с земли и в праведном гневе изгоните врага с земель ваших отцов?!
- Какой смысл? – Задался вопросом один из воинов с перевязанной головой. – Мы в меньшинстве! Нас запросто перебьют.
- Нам нужно подкрепление, - заговорил другой воин с перевязанной рукой.
- Мы все тут подохнем, - навзрыд повысил голос третий воин.
- Молчать! – Взревел ваулириец, которому надоело слышать жалобы и нытьё трусов. – Хотите передохнуть, хотите сгинуть здесь, быть порубленными, как жалкие шавки? Оставайтесь! Я лично прослежу за тем, чтобы ваши имена были опозорены, а ваши имена преданы забвению. Большего вы не заслуживаете, трусы. Надеюсь, перед смертью вы будете думать о ваших семьях, которых захватчики перережут из-за вашей трусости.
Все, в ком осталось хоть немного чести, в ком осталось хоть немного мужества и верности своему княжеству, своим семьям, вставайте и идите за мной. Мы выдвигаемся на юг. Там встретятся захватчики из Духарта и лже-наследник. Мы не позволим разбойникам выдвинуться к столице. Если падёт столица, тогда и исчезнут все шансы одолеть врага. А пока столица в безопасности, сделаем всё, чтобы перебить захватчиков.
- Нас три сотни, - вдруг отозвался Думар, чья растерянность и чувство вины застелили голову капитана. – А их… Больше тысячи, не иначе. Даже если мы попытаемся дать им бой, нас просто перебьют.
- Может, нас и перебьют, - рыча, отвечал Сефенахт, разочарованный словами сына князя Домура. – Но мы унесём за собой стольких, что об этом будут складывать легенды. Или же ты, капитан Думар, сын князя Домура, наследник и надежда княжества Наргилоса, собираешься умереть здесь? Боишься встретиться с восставшими?! Неужели ты всё-таки тот ребёнок, каким тебя видел отец? Неужели вы все, воины Наргилоса, ничтожества? Что за княжество вырастило таких трусов?! Может, Наргилос заслужил быть разграбленным и сожжённым, раз его наполняют такие люди?! Ответьте мне, гордые защитники, Наргилос заслужил быть захваченным сворой разбойников и лжецов предателей?!
По одному, раненные, перекошенные, нерешительные воины принялись медленно вставать с земли. Шатаясь на месте, еле держа в руках оружие, пустыми глазами смотря на майора, большая часть выживших, будто бы смирившись с неизбежностью своей кончины, приняли сторону Сефенахта. Так или иначе, все они умрут: от голода, холода, в битве или из-за дезертирства - уже не важно. Раз уж защитникам Наргилоса всё равно придётся расстаться с жизнями, стоило хотя бы попытаться забрать с собой в обитель Всевластителя как можно больше вражеских воинов.
Одним из последних, кто сидел на земле, оставался капитан Думар. Юноша, чувствовавший, что предал собственные идеалы и цели, не мог найти в себе сил подняться на ноги - какой бы повод не заставлял наследника продолжать сражения, он, как казалось самому Думару, останется тем же трусливым ребёнком, горделивым сыном князя, который способен на подвиг лишь когда преимущества на его стороне.
- Неужели сын князя Домура, истинный наследник Наргилоса, защитник земель, решится остаться здесь?! - Спрашивал ваулириец, подошедший ближе к Думару. - Куда же делись высокопарные речи о долге защитника? Неужели пара поражений смогли сломить дух отважного капитана Думара?
Сын князя поднял взгляд на командира, сурово смотревшего на него сверху вниз.
- Поражения - позорны, - нравоучительно продолжал Сефенахт. - Но отречение от своего долга - куда больший позор!
Тяжело вздохнув, Думар, словно находясь в забытье, поднялся на ноги, выпрямив спину и, с пустой головой, встал возле последнего опытного офицера войска защитников Наргилоса.
- Мы отправляемся на юг, - басистым голосом скомандовал ваулириец. - По законам военного времени, мы имеем право созвать всех, способных держать оружие, в наше воинство. Мы восстановим силы и нанесём ответный удар по захватчикам.
- А если они продолжат нас преследовать? - Задался вопросом Думар. - Если не отпустят после битвы?
- Тогда им придётся столкнуться с самыми свирепыми воинами, какие только существуют в Вундрате, - уверенно, сурово и с долей праведного гнева произнёс Сефенахт, с того моменты готовый дать отпор врагу в любой час, ища мести за всех загубленных соратников и подчинённых.