Заблудший

   Глеб смутно помнил этот дом, хотя видел его пятнадцать лет назад. Тогда ему шёл девятый год, но память отчётливо удерживала образ огромного деревянного сруба, деда, способного прыгать через забор с юношеским азартом, и бабушку, созидавшую на козьем молоке какие-то совершенно фантастические, не поддающиеся классификации кулинарные шедевры.
   Отправить Глеба в деревню уломал отец. Он привёл такую железобетонную систему аргументов, против которой аргументация Глеба — свежеиспечённого врача-невролога — выглядела детским лепетом. Да и самому хотелось паузы. Месяц деревенского затворничества — это не дезертирство из современной жизни, а разумная перезагрузка. Возможность взглянуть на пройдённую университетскую суету с безопасного расстояния.
   Он толкнул скрипучую калитку и с профессиональным интересом воззрился на пса, сидевшего у крыльца. Пёс наклонил голову, взвесил в уме возможные варианты действий и извлёк из пасти положенное по должности «Гав!».
   На шум выскочила бабушка. Через пять минут вся четвёрка – бабушка, дедушка, внук и внучка уже пребывали за большим столом в горнице.
   Даша, двоюродная сестра Глеба поселилась в этом доме пару лет назад. Её родители погибли в автокатастрофе, и девушка тяжело перенесла полученную психологическую травму. Замкнулась, почти прекратила разговаривать (кроме как по крайней необходимости) и впала в состояние, которое районные психиатры на консилиуме обозвали «кататоническим ступором неясного генеза». Её недолго подержали в стационаре, махнули рукой и отдали на поруки деду.
   Глеб потихоньку наблюдал за ней, оправдывая «шпионаж» тем, что он дипломированный медик и обязан фиксировать клинические проявления недуга.
Из дедовских писем Глеб знал, что Даша прекрасно справляется с бытом: убирает, готовит, кормит кур, но всё делает в каком-то заторможенном, замедленном темпе. Время от времени у неё случались так называемые «паузы» — не эпилепсия, а просто полная иммобилизация. Садилась, уставлялась в одну точку и замирала на несколько минут. Старики поначалу паниковали, но потом привыкли: опасности нет, даже если это случится не в доме, а, скажем в магазине - в селе Дашу знали и жалели.
   Сразу после того, как Даша переселилась в деревенский дом, дед выбросил телевизор.
— Там показывают такую чертовщину, что у нормального человека в голове замыкание приключиться может, — решительно изрекал старик. — А ей это подавно опасно.
   С сотовой связью и интернетом дело обстояло ещё веселее: их не было в радиусе двадцати километров. За цивилизацией надлежало ходить к сельсовету, где на крыше красовалась тарелка спутниковой связи, раздававшая неторопливый Wi-Fi.
   Вечером Глеб сделал попытку навести мосты. Сработал как родственный интерес, так и профессиональный. Начал он с невинного вопроса:
— Даша, а в лесу какие грибы есть?
Даша посмотрела не на него, а как-то мимо, словно ей было боязно встретиться с его взглядом:
— Всякие. Только ты в лес не ходи. Там волки.
— И что, никто не ходит?
— Ходят, ходят, — вмешался дед, не догадавшийся, что у Глеба были планы на разговор иной направленности. — Летом волк сытый, он человека за версту обходит. А Дашка у нас грибные места нутром чует. Полную корзину приносит.
— Не боишься волков? — спросил Глеб.
— Нет, — отрезала Даша. — Они меня знают.
— Они её боятся, — добавил дед не то в насмешку, не то серьёзно. — У неё в руках сила недюжинная. Поболее, чем у меня или у тебя. И не только в руках. По деревне идёт – на неё собаки не брешут – остерегаются. И не только собаки притихают. Была у нас коза – Лушкой звали. Бодливая была – спасу нет. Отвлечёшься на что-либо, а она уже тут как тут. Боднёт так, что кубарем летишь. А её не трогала – побаивалась.
   «Интересный вариант индивидуального биополя, — подумал Глеб. — Или специфическая фенотипическая реакция на присутствие медиума».
   Желаемого разговора не получилось. Дед встревал каждую минуту.
В последующие дни Глеб делил время между физическим трудом (прополка, ремонт сарая), чтением и регулярными вылазками к сельсовету за почтой.
Вскоре он заметил странность: Даша периодически уходила в лес. Без корзины, без сумки — в обычном платье и кроссовках.
— Куда это она? — поинтересовался он у деда.
— К Поганому болоту, — вздохнул тот. — Не доходя до болота есть пригорок заметный, на нём старая высокая ольха. Придёт, повяжет на ветку ленточку или верёвку — и назад.
— Компульсивное поведение, — мгновенно поставил диагноз Глеб. — Классический навязчивый ритуал для снижения тревожности. А почему болото «Поганое»?
Дед нахмурился:
— А какое оно ещё? Сколько народа там сгинуло. Пахомов три года назад пошёл — и привет.
— Пьяным пошёл! — встряла бабушка.
— Ну и что, что пьяный? А двое городских? А студенты с палаткой? Одни растяжки от палатки и остались... Ты, Глеб, туда не суйся. Ломает оно человека. А иные вообще пропадают.
– Долго она у этой ольхи остаётся?
– Кто знает? Мы не следим. Если увидит, то обидится, два дня разговаривать не будет. Но не каждый день ходит. Опять же, по погоде.
   Даша не избегала его, скорее наоборот, по вечерам стремилась быть в той же комнате, что и он. Рассказы о городской жизни слушала с удовольствием, но сама вопросов не задавала – то ли не решалась, то ли старикам эту часть беседы оставляла. На вопросы большей частью отвечала односложно. Глеб же старался запоминать мельчайшие детали её поведения, рассчитывая в будущем поговорить о ней с кем-то из знакомых профессоров. Обидно – приятная девушка, двадцати лет всего, а будущее – туман сплошной. Пока дед да бабка живы – она ухожена. А сама – сумеет ли прожить?
   На следующий день Глеб засек, как Даша отрезала от мотка в сарае метр бечёвки, спрятала в карман и пошагала к лесу. Не долго думая, двинулся следом, стараясь держаться от неё на максимальном расстоянии – лишь бы не пропала из виду.
Через редколесье она шла не разбирая дороги, но потом вышла на протоптанную тропинку.
Более всего Глеб боялся, что она оберётся. Одна надежда – его клетчатая рубашка и тёмно-зелёный жилет почти незаметны на фоне листвы и стволов, а её светлое платье видно издалека. Несколько раз он терял её из виду, но удавалось догнать. Глеб начал беспокоиться – слишком далеко, они уже час в дороге, как лес сменился на редколесье со множеством кустарников, а тропинка пошла в гору. Тот самый пригорок, о котором рассказывал дед?
   Вскоре показалась и та ольха, о которой он слышал. Глеб выбрал для наблюдения удобное место – за раскидистым кустом. Сквозь ветви можно было рассмотреть и Дашу, и дерево, а его, сквозь ветки не разглядишь. И в стороне от тропинки – пройдёт мимо, когда будет возвращаться домой – не заметит.
Затаившись в кустах, Глеб наблюдал. Даша подошла к дереву, долго выбирала место, завязала бечёвку сложным узлом, затем уселась на землю, прислонившись спиной к стволу дерева.
   Отдыхает?
   Сколько она собирается так сидеть? Не входило в его планы прохлаждаться. Пора домой! И решил: не более четверти часа. Если больше – пойдёт домой сам. Хотя… Он не был уверен, что точно запомнил все изгибы и повороты тропинок. Может, лучше дождаться и снова идти за ней следом?
И тут Даша вскочила. Прикоснулась ладонью к дереву и направилась по тропинке далее в лес. Только не к дому, а, наоборот, в противоположенную сторону! К болоту! Глеб выскочил из укрытия, подбежал к ольхе.
Повязок было девять. Пять ленточек: две синие, одна уже почти обесцветилась, и по одной красной, белой и жёлтой. Четыре верёвки. Никакого порядка не угадывалось. Глеб пожалел, что не взял мобильник – можно было бы сфотографировать. Ещё раз осмотрел повязки. А не зашифрованное ли это послание?
   Мгновенно в голове выстроилась почти детективная история: неизвестный приближается к дереву, осматривает верёвочки. Удовлетворённо кивает головой и меняет порядок завязок: знак того, что послание принято.
   Но что и кому нужно в этом глухом краю? Более нелепой формы связи для двадцать первого века не придумаешь.
   Или это проявление специфической формы невроза?
Ещё минуту назад он собирался повернуть домой. Но возникшее предположение, что ленточки и верёвочки на стволе дерева несут в себе особый смысл, требовало продолжения наблюдения.
Как далеко можно уйти за две минуты? По открытой местности – недалеко. А по лесу?
Он бросился по тропе за сестрой. Через пару минут леса тропинка раздвоилась, затем разтроилась. Светлое цветастое платье уже не мелькало впереди. Нос защекотал неприятный болотный запах, а затем странно потянуло озоном, как после удара молнии. Память угодливо подкинула дедовские слова: «Поганое оно...»
По какой из трёх тропинок ушла Даша?
   Глеба охватил липкий, первобытный страх. Стало не по себе. Очень не по себе.
Дашу он упустил. Что ж, отправится домой тем же самым путём, что и пришёл.
Тут же всплыла первая оплошность: он слишком внимательно смотрел под ноги, отыскивая следы Дашиных кроссовок, и не обращал внимания на те деревья, которые могли стать вехами. Тем не менее, минут через десять он вышел к редколесью и тому самому пригорку, на котором была Дашина ольха.
Осмотрел пригорок, и изумился – всё вроде бы прежнее, а ольхи нет. Кустарники есть, тропинка видна, а дерево – словно и не было никогда. Рванул налево, потом направо… Не тот пригорок? Ещё раз огляделся, и с грустью сказал сам себе: «Федот, да не тот».
   Остановился, чтобы сориентироваться. Припомнил, где было солнце, когда они шли к ольхе, и решил – к деревне нужно идти на восток.
   Тропки исчезли, пришлось прорываться напрямик, раздвигая ветки деревьев и обходя поваленные стволы и буераки.
   Неожиданно вновь появился болотный запах. Как это? Он ошибся, и шёл не к деревне, а вдоль болота? Попытался представить в уме схему маршрута, которым он шёл. Повернул направо.
   Теперь главным для себя он считал не выйти к деревне, а найти хорошую тропинку – она куда-нибудь, да выведет. И ещё лучше – просёлочную дорогу. Наверняка они имеются в этом краю.
   Как это его угораздило заблудиться? Ни дед, ни бабка не предупреждали его о такой опасности, здешний лес – не джунгли и не тайга. Они тут ориентируется не хуже того, как он в городе.
   И когда на душе стало также сумрачно, как и лесу, он увидел впереди бревенчатое строение.
   Сложенный из потемневших, покрытых мхом, брёвен, и с массивной дверью, дом или лабаз. Строение из тех, что одним топором ставят. Боковой стеной он был прислонён к могучему дереву. Приоткрыл дверь.
Внутри было сумрачно и сухо. Три шага в ширину, шесть в длину. Крохотное оконцо. Широкая лавка, рядом небольшой стол на козлах. В центре – добротная чугунная печь- буржуйка с трубой, уходившей в дыру в верхней части стены. В углу – немного хвороста – на растопку.
Глеб рухнул на лавку. Только сейчас он осознал, насколько он устал. С утра помогал деду дрова заготавливать, а после обеда, когда попёрся за Дашей, часа четыре или даже более по лесу вышагивал.
   Хотелось есть. Глаза его уже привыкли к полумраку, и он, внимательно осмотрев помещение, с грустью констатировал: ничего не оставлено случайным путникам. Он читал, что иногда оставляют сухари в жестяных коробках (чтобы мыши не сгрызли), консервы, чай и, конечно, спички – чтобы можно было растопить печь.
Увы, ничего. Оставалось благодарить судьбу хотя бы за то, что он не на голой земле ночевать придётся.
   Изнутри дверь запиралась на массивный засов. Глеб некоторое время размышлял над этим: от кого такой мощный засов – неужто от медведя? - и, не найдя ответа, просто закрыл его.
   Он лёг на лавку и быстро уснул.
   Проснулся Глеб от непонятных звуков. Тревожно поднял голову и сообразил – кто-то царапается в дверь. Отчётливо были слышны перепутанные «скр-скр-скр», затем наступала короткая пауза – и снова «скр-скр-скр».
   Волк?
   Глеб вскочил. В избушке такая темень, что хоть топором руби. Посветить ему нечем – ни спичек, ни даже того смартфона, от которого он так непредусмотрительно решил «отдохнуть». Но темень - это пол дела, обороняться от волка ему нечем!
Почему-то вспомнилась сказка про трёх поросят. И тут же нелепое воспоминание – им проще было, волк не ночью в их хату лез, а днём.
   И тут же сплюнул – какое ему дело сейчас до сказки!
   «Скр-скр-скр»
   Кто-то снаружи методично и без суеты ковырял массивную дверь.
   Страх, как коварная змея, обвил душу. Так вот почему столь мощный засов!
   Сколько времени сидел Глеб неподвижно – никто сказать не может. Затем в голову пришло спасительное: у страха есть запах, и волк его, наверняка, чувствует!    Нельзя бояться, нужно, наоборот, наступать!
   Он вскочил, наощупь добрался до того угла, где было немного хвороста. Выбрал палку потолще и вернулся к лавке.
   Глеб прыгал вокруг стола, бил палкой по всему, что попало и орал матерные ругательства. Главное - побольше шуму, дикие звери его не переносят! Он уже не слышал царапания, они ему были не важны, главное – шуметь! И лишь когда измочаленная палка полностью превратилась в щепки и крошки, он остановился. Прислушался.
   За дверью было тихо. 
   Появилось желание приоткрыть дверь и посмотреть – кто там? И тут же – а вдруг зверь затаился и только и ждёт, когда он выглянет наружу?
   Так он и сидел, пока сон не свалил его.
   Очнулся он от того, что кто-то барабанил в дверь.
   Через оконцо приникал свет, и первое, что бросилось в глаза – усыпанный деревянными крошками стол.
   В дверь настойчиво стучали.
Глеб подскочил к двери:
– Кто там?
   Это было полной нелепостью, потому что он поймал себя на том, что спрашивает только ради того, чтобы убедиться, что это не волк!
– Местные мы, - раздался насмешливый голос.
Глеб отодвинул засов.
   Через пять минут он и двое парней, одетых в поношенные кожаные куртки и в сапоги сидели за столом. Глеб рассказал сначала о ночном приключении, и лишь потом, о том, как заблудился. Они лишь покачивали головами, короткими репликами подтверждая, что спасло Глеба только чудо.
– Повезло тебе, парень, что этот твой волк с ленцой оказался, - слово «волк» парень постарше странно выделил голосом, словно намекая, что это, возможно, и не волк был. И тут же, словно спохватившись, сменил тему.
– Разжигай печку, Лёха. Покормим героя, а то у него желудок от голода сводит.
– Далеко ли до деревни? – с тревогой спросил Глеб. – Меня уже, наверное, ищут.
   Он представил себе, как дед бегает по избам, собирая народ на поиски. Вот позорище!
– Смотря до какой?
– До Горянок.
Глеб ощутил на себе их удивлённые взгляды. Сначала подумал, что они про такую деревню не слышали. Потом подумал, что их изумило, как далеко от деревни он оказался.
– Километров пять, - осторожно сказал тот, кто постарше
– Или десять, - с иронией отозвался Лёха, возившийся с печкой. – Смотря как идти.
– Я дойду, мне главное – направление покажите. Меня ведь ищут.
   Неожиданно Глеб представил себе деда и бабку. Наверное, всю ночь не спали. А сейчас бегают по деревне, людей на поиски собирают... От этой мысли внутри неприятно кольнуло. Он вдруг почувствовал себя последним идиотом.
– Перекуси сначала. Две минуты ничего не решают, после чая идти легче будет.
   После секундных колебаний Глеб согласился. Эти две минуты он наверстает, поскольку после перекуса идти будет легче.
   Ему налили травяной чай из термоса и дали бутерброд с большой котлетой. Он проглотил его в один присест. Чай имел горьковатый вкус и совершенно не понравился, но, чтобы не обидеть спасателей, сказал, что у чая интересный и оригинальный вкус. Они вышли из избы.
– Смотри, - объяснял старший, – идёшь прямо на солнце, километра два. Дойдёшь до оврага и повернёшь налево. Ещё с километр – и выйдешь на просеку. Поворачиваешь направо, и дуешь прямо до дороги, что к деревне идёт. Всё просто, главное, овраг не пропустить.
– Как его пропустишь? - хмыкнул второй. – Разве что с перепою, когда лево от право не отличаешь.
   Глеб поблагодарил парней и ринулся вперёд. Пять километров – пустяк. Даже по лесу за час-два дойти можно.
   По листьям застучали капли мелкого дождя. Глеба это не смутило, по его настроению и ливень с грозой был бы ему нипочём, главное – вперёд.
Через полчаса он забеспокоился. Где овраг? Он шёл быстрым шагом, это даже по лесу не менее километра. Значит, пройдено три километра. А ему говорили, что до оврага – два километра. Он проскочил его, не заметив? Но второй говорил, что не заметить овраг можно только «с перепою». Значит, ошибся старший – не два километра, а больше.
   Он шёл в направлении, которое казалось ему верным, ещё четверть часа. Теперь от избушки его отделяло не два, а все четыре – если расчёты Глеба верны.
   Странно, что никаких тропинок или иных следов пребывания людей ему не попадалось. Что за глушь?
   «Повернуть налево и дойти до просеки»
   Просека в лесу сама не вырастает, её люди прорубают. И тянется она на многие километры. Значит, неважно, где он пересечётся с ней – возле оврага, или в стороне.
Глеб повернул налево.
Лес стал плохо проходимым. Постоянно приходилось обходить поваленные стволы, ямы и буераки.
   Прошёл час, и Глеб уже был близок к отчаянию, когда перед ним неожиданно открылась утоптанная тропинка. Продолжавшийся мелкий дождь заполнил её лужицами, но этим только ещё лучше выделял её.
   Глеб повернул направо, как если бы вышел на просеку. Тропинка куда-нибудь, да приведёт.
   Но чем более он шагал по ней, тем большее беспокойство его охватывало. Несколько раз попадались ответвления, он стремился сохранить взятое изначально направление. А если это неверно?
   Наконец, дождь начал давать о себе знать. Он промок, и даже быстрая ходьба перестала согревать.
   И когда отчаяние вновь поселилось в его сердце, до него донёсся запах дыма. И не просто дыма, а очага, на котором готовится вкусная еда. Он присмотрелся, и увидел, что тропинка ведёт его к деревянной избушке. Сорвался на бег и остановился перед дверью.
   Это была та самая избушка, которую он покинул три часа назад.
   Силы покинули его, и он бы уселся бы прямо на мокрую землю перед избой, если бы дверь в этот момент не отворилась.
   Из избы на него с любопытством смотрела девчушка лет восемнадцати, в цветастом платье, волосы у неё были собраны в длинный «хвост», спускавшийся до спины.
– Заходи, просохни.
   Глеб медленно вошёл и направился к лавке. И лишь после того, как плюхнулся на лавку, заметил вторую женщину.
   Она была крупнее и старше, чем встретившая его девушка. Одета была в синюю плиссированную юбку ниже колена и вязанную кофту. 
– Откуда такой молодец?
   Глеб подумал, что это, наверное, мать и дочь.
– Я заблудился.
   Он с удивлением обнаружил, что у него нет сил даже для того, чтобы рассказать о случившимся.
– Это мы поняли, - сказала старшая. – Не здешний, я вижу.
   Что-то в присутствии этих женщин в этом маленьком домике было неправильным, не логичным. Они в лесу, за много километров от жилья, а одеты по-домашнему, словно к соседями забежали на минутку. И обувь простая – босоножки, и чистая. Через лес в другой обуви шли, а тут переобулись? На дворе начало августа, тепло, а буржуйка, что посреди домика, пылает жаром. На плоской части печи чугунок, прикрытый крышкой, из-под которой тянется узкая змейка пара. Но никакой кухонной утвари нет. Когда их варево, готово будет, как чугунок с огня снимут? Ни ухвата, ни тряпки. Ни мисок, ни ложек. Куда кашу (он был уверен, что там варится каша) переложат? Неужели с чугунком в руках по лесу пойдут?
   В избе чисто – ни следа от его ночного буйства, ни следов пребывания тех парней, что были тут утром. Но к мебели добавился табурет, которого прежде он не видел. С собой принесли? По лесу с табуретом шли?
   Смотрят на него с любопытством, но любопытство у каждой разное. Для девушки он просто что-то диковинное – вроде зверька необычного, а вторая, что постарше, смотрит на него, как кошка на сметану. Или как пекарь на тесто, которое можно во что-то замысловатое превратить, а потом в печь поставить.
   С чего это он взял, что в том чугунке каша?
   Где-то в животе, а может, и ещё ниже, стало очень неприятно. Глеб встал.
– Как к деревне выйти? – спросил он думая не про дорогу, а пытаясь угадать: тот же путь покажут, что и те парни, или иной? Если тот, то ещё можно верить, а если иной – кто знает: правду говорят, или насмехаются? А может, и те парни, хоть и приличными с виду казались, а просто посмеялись над ним?
– Куда ты пойдёшь в таком виде? Промокший, да голодный, да усталый – далеко не уйдёшь. А мы тебя покормим, - и указала старшая на горшок, что на печке стоял.
– Не приучен есть руками, - сделал Глеб шаг к двери, да остановился. Девчушка проворно у двери оказалась, перегораживая ему выход. А сама – почти что смеётся.   Глаза чёрные, блестящие. В такие заглянешь – утонешь.
– Дождик на улице, не ходи.
– Отпусти, - с сарказмом сказала та, что постарше. – Никуда он отсюда не уйдёт. Походит, походит, да к избе и вернётся.
   И сменив интонацию, обратилась обращаясь к юноше:
– Мы обычаи свои уважаем, ну а если ты от предложенного от души угощения отказываешься – твоя воля, твоя судьба. Не взыщи. Говоришь, заблудился? Из какой же ты деревни пришёл, чужой человек?
Фраза «Чужой человек» обожгла. Слово «чужой» прозвучало так, словно он второго сорта.
– Из Горянок.
– Далеко забрёл. Какая же нужда тебя из дома выгнала?
   Будь голос чуть иным – не ответил бы, а постарался бы поскорее отсюда ноги унести. Но когда так ласково спрашивают, трудно устоять.
– Сестра пошла в лес, и потерялась. Искать пошёл, и сам заблудился, - Глеб решил лавировать между правдой и придумками.
– Вот как? – голос её стал певучим и насмешливым. – С пустыми руками пошёл? Ни компаса, ни фонаря, ни спичек, ни куска хлеба, ни фляги с водой. С фантазией у тебя не густо. А как сестру твою звали, помнишь? Или…
– Даша, - он сказал это почти зло. Какие им дело? Они, что, всех из той деревни знают?
– Подожди, Крина, - вдруг встрепенулась девушка. – Даша из Горянок?
   Её голос стал иным. Обеспокоенным, заинтересованным.
   Глеб напрягся.
– А что?
Но теперь и старшая изменилась. Её речь стала быстрой.
– У Даши нет братьев! – выпалила она.
   Короткая фраза перевернула всё. Они её знают? В воздухе забрезжила надежда.   Глеб ухватился за неё, как утопающий хватается за соломинку.
– Я двоюродный брат…
   Женщина сгребла его за лацкан жилета с такой силой, словно Глеб весил не больше пуховой подушки, и швырнула на нары.
— Ты что плетешь, болезненный?! Даша в этом Лесу каждый куст знает! Ты где её потерял?
– Это я заблудился. Пошёл за ней, и потерял из виду…
Женщины переглянулись.
– Ты у высокой ольхи был?
– Был.
– Ленточки трогал?
– Трогал…
   Женщина замерла, а потом тихо и грязно выругалась на каком-то непередаваемом диалекте, в котором угадывались латинские и старославянские корни.
— Трогал он... Челенджер хренов. Скидывай шмотки, просушить надо.
   Девушка шагнула к той бревенчатой стене, которую снаружи подпирал могучий дуб — и вдруг бесшумно открылся проход в помещение, залитое ровным белым светом.  Через минуту она протянула Глебу белый пушистый халат.
— Что там? — прошептал Глеб, когда девушка унесла его намокшую одежду, а он, сидя в халате на краю лавки, наслаждался теплом и сухостью.
— Другая реальность, — отрезала старшая. — Не для таких, как ты. Сиди, жди пока Даша явится, мы ей весточку послали.
   Даша появилась через час. К этому времени Глеб уже получил назад свою просохшую и вычищенную одежду, и коротал время за чаем с пирожками.
— Ты совсем с ума сошел?! — накинулась она на Глеба прямо с порога. — Тебя дед с всеми деревенскими третий день по просекам ищут! Бабушка на валидоле! Тебе же русским языком сказали: не ходи за мной!
— Третий?.. — Глеб поперхнулся пирожком. — Я же вчера...
— Здесь — вчера! — отрешетила Даша. — А там — позавчера! Здесь время течёт по-другому! Иная реальность! Понимаешь ты своими образованными мозгами?!
   Она схватила его за руку. Пальцы у неё были холодные и твердые, как из стали.
— Вставай. Идём. Руку не отпускай, а не то провалишься в какое-нибудь нереальное пространство, а мне потом – лезь, вытаскивай! По дороге вдолблю тебе, что людям и деду рассказать. И если хоть кому-то заикнёшься про иные реальности и переходы между ними, или про ольху — я тебе лично в болоте утоплю. Понял?
   Глеб молча кивнул.
   А затем встрепенулся. Рядом с ним была иная Даша – подвижная, разговорчивая и даже сердитая!
– Ты…Ты… - только и выговорил он.
– Да, здесь я другая. Потому что эта реальность моя. А не та, что в деревне… Я тебе всё объясню, если поклянёшься…
– Чтоб мне провалиться на месте, если…
   Дальнейшие слова заглушил взрыв смеха.
– Провалиться на месте – это мы можем устроить, – на глазах Крины чуть слёзы не выступили от хохота.
   Клятву Глеб держит до сих пор. Поэтому в его диссертации по нейрофизиологии пространственного восприятия немало ссылок на «неисследованные факторы внешней среды» и работы авторов, пожелавших остаться неизвестными.