Гримасы судьбы или политбюро

Доля не без боли, а воля вся в неволе, какая небылица без щепотки соли



Наконец после трёхлетних мытарств учителем рисования и труда меня приняли на работу в художественную мастерскую одного из московских заводов. И не просто оформителем, а начальником, что по молодости считалось большой удачей, да и зарплата была на пять рублей больше обычной. И начал я трудиться с нормальными, так мне казалось, взрослыми людьми и профессиональными художниками.
Сначала всё было радужно, я учился, постигал под руководством старших товарищей-подчинённых азы написания без разметки по деревянной реечке ровных букв и целых лозунгов. Делал стенгазеты, малевал объявления и много другой интересной оформительской работы.

Прошло около полугода. Однажды вечером, кажется в начале марта, в мастерскую пришли трое – заместитель директора завода, партсекретарь и Сидоров. Они дали очень ответственное задание, к которому мы сразу начали готовиться. Надо было разработать эскиз оформления нового стенда «Политбюро», и после утверждения в горкоме партии воплотить его в жизнь. Где-то за пару дней эскизную часть сделали, утвердили и начали творить чудеса в материале. Неразлучная «святая троица» неусыпно следила за процессом, я волновался, но всё шло отлично, и работа успешно продвигалась к завершению. Ничто не предвещало беды.

Однако хоть и говорят, утро вечера мудренее, лучше было бы наоборот. Когда наутро я приехал на работу, с удивлением заметил, что свет в мастерской почему-то горит. Я заторопился, в груди шевельнулось плохое предчувствие. Подошёл, попробовал открыть дверь ключом, но она была не заперта, толкнул, навалился плечом, не тут-то было, дверь, будто держали изнутри... Когда же она с трудом и лишь наполовину открылась, перед глазами предстала страшная картина. В желтоватом, тусклом дневном свете передо мной, лицом вниз лежал Виталий. Это его тело подпирало дверь, он, казалось, не дышал. Неужели Борис Степанович убил его из ревности? Дело в том, что у Бориса была гражданская жена, небольшого роста, с карими глазами и красивыми махровыми ресницами девица. Волосы у неё были густые вьющиеся, выкрашенные в тёмно-коричневый цвет. Обычно она появлялась в день получки, но не отбирать деньги у мужа, как тогда было принято. Они втроём обычно к вечеру устраивали праздник. Покупали пару ящиков портвейна, колбасы, хлеба, зелени, консервов и пили в мастерской дня три-четыре. Я ничего не мог с ними поделать, кроме как пропустить стаканчик-другой (причём не самого плохого портвейна, Борис Степанович, в прошлом переводчик в Интуристе, знал толк в винах).

Частенько после этих попоек у Бориса с Виталием случались стычки. Боря ревновал свою пассию, подозревая, и думаю, не без основания, её в измене.
...Борис лежал в глубине мастерской, навзничь распластавшись на стенде политбюро. Его длинные космы разметались по изысканной фактуре сиренево-серого мрамора, прикрывая постные лица Андропова, Суслова, Демичева... Оторванное от основы лицо генсека Брежнева валялось рядом с поверженным художником. Леонид Ильич с высоко зачёсанным чубом грозно взирал на окружение, но ничего поделать не мог. В комнате стоял густой запах винного перегара, сохнущего клея и красок. Я обмер. Вчера вечером, когда уходил, почти всё было готово, и этим архаровцам оставалось только поправить фон. Стенд сиял чистотой, блестел лысинами престарелых руководителей Союза ССР. Белизна объёмных букв заголовка – наша гордость – выгодно оттеняла изысканную фактуру мрамора... Мы испытывали удовольствие от работы, да и предвкушали заслуженную награду. И вот, тебе на!

Почему я их не выгнал? Мог догадаться, что они остаются не работать, а просто напиться, и разобраться друг с другом!
Я еле пролез в полуоткрытый проём и стал оттаскивать Виталия от входа. Он, слава богу, был жив, но мертвецки пьян. У Бориса Степановича волосы приклеились к фону, пришлось их обрезать (потом ходили слухи, что старенькая уборщица, стиравшая пыль с членов политбюро, увидела, как из стенда вокруг Брежнева стали расти тёмно карие волосы. Она крестилась и говорила, что это плохая примета. Действительно, где-то года через два страну возглавил новый генеральный секретарь). Пока я в шоке возился с коллегами, не заметил, как в мастерскую вошла неразлучная троица – Голев, заместитель директора завода, партсекретарь Смирнов и Сидоров. Первым опомнился Смирнов (он молниеносно сообразил, что это конец. Стенд с Политбюро делали целых три дня. Сегодня его должны были водрузить в Красный уголок, где в обед планировалась встреча рабочих с какой-то новой партийной шишкой. Сейчас 8,30, значит, жить ему оставалось около 3-х часов).
– Да я тебя партбилетом... заорал он (но у меня не было партбилета). Сидоров, как всегда помалкивал, его дело маленькое – вовремя повесить... Голев хмуро спросил: «А ещё портреты есть?» Ничего не было, истратили, пока творили и экспериментировали.

– Бери мою машину, – буркнул он, – через час, чтобы всё было!
Архаровцы к тому времени протрезвели, подняли на козлы раскуроченный стенд и запричитали – ах, какие они сволочи, алкаши, хотя и не они это вовсе. Непонятно, кто всё разгромил...
Слава Богу, комплект новеньких глянцевых вождей нашёлся в салоне на Кутузовском. Когда я вернулся, Борис и Виталий почти всё подчистили. Вырезали из белоснежного пенопласта и заменили исковерканные буквы, заново протамповали фон. Загвоздка в другом, портреты крепились на клей, который схватывался довольно долго. Был риск, вдруг кто-то из «богов» отвалится в неподходящий момент, что чревато и для нас и для заводского партактива. Но время не ждёт, в 11,30 всё было готово.
«Святая троица» повеселела, Смирнов порозовел (будет жить), Голев покраснел, наверное, принял сто грамм наркомовских, один Сидоров, не находивший места от бездействия, заторопился: «Что,уже можно? Ну, ребята, взяли, только аккуратно, не дай бог, что ещё»!

Рабочие, закрыв стенд крафт-бумагой, бережно понесли его в Красный уголок завода.
Там было полно народу. Шумели. Мы подошли к заветной стене с зияющим белым пятном – местом старого обветшавшего стенда, и примерили новый, подошёл отлично. Не успел плотник Коля Каприн приколотить политбюро, как всё стихло. Повернувшись, мы увидели высокого статного блондина,который в сопровождении свиты из местных начальников и партийных аппаратчиков входил в зал.Я понял, что это и был тот самый легендарный, новый первый секретарь горкома партии, товарищ Ельцин. Делегация под громкие овации и аплодисменты взошла на трибуну, а мы, с трудом
протиснувшись к выходу, отправились прямиком в магазин.

Действующие лица.
Иван Петрович Голев – упитанный мужичок, небольшого роста лет сорока с лысеющей крупной головой, покрытой редкими мягкими рыжеватыми волосками. Подслеповатые светло-голубые глаза с большими девичьими ресницами (наверное, в детстве его дразнили Дюймовочкой). Согласно должности, всегда в сером костюме и ленинском (в горошек) галстуке. Умный, подвижный, деловитый и очень креативный по тем временам. Из каждой командировки он привозил уйму идей по оформлению цехов и подвластной ему территории, а также свежие слоганы для транспарантов и лозунгов...

Виктор Николаевич Смирнов. Типичный партийный функционер, выдвиженец из технической интеллигенции. Открытый лоб, небрежная чёлка волос, большие очки, сквозь стёкла которых на мир со страхом смотрели крупные серые глаза. Ходил стремительно, указания давал нервно и бестолково. Быстро раздражался, и тут же остывал по случаю незлобивой натуры. В партию пошёл ради карьеры, хотя очень её боялся. Среди коллег и работяг авторитетом не пользовался.

Михаил Михайлович Сидоров, начальник Ремонтно-строительного цеха, в котором я был оформлен маляром 5-го или 6-го высшего разряда. Мужчина лет шестидесяти, высокий, красивый и нерасторопный. Шапка седых волос венчала его простоватое с большими синими глазами лицо, изборождённое множеством морщин и складок. Умом не блистал, хотя скорее это была житейская уловка, говорил негромко с хрипотцой, часто останавливаясь, растягивая фразы и повторяясь. Рабочие его очень любили за спокойный нрав и справедливость (особенно при начислении зарплаты).

Художники Борис Степанович и Виталий или «гримасы судьбы», как они себя называли.
 
Борис Степанович – милый человечек небольшого роста. Нос прямой, глаза чуть суженные, волосы обычно длинные (экономил на парикмахерской, его стригла жена). Характер суетливый, услужливый, всегда и всем старался угодить (сказывалась прежняя служба в Интуристе, где он должен был непременно улыбаться и кланяться). Никогда не спорил, со всеми соглашаясь. Очень хорошо, быстро и поразительно ровно писал кистью буквы белым по красному. Брал прямую палочку, отбивал верхнюю и нижнюю линии строки и за полчаса лозунг типа «Слава советскому народу – строителю коммунизма!» бывал готов. Другие возились с ним не час или два, а целый рабочий день.

Как он стал художником? А благодаря «счастливому случаю». В своё время ему довелось сопровождать в Армению знаменитого французского живописца Луи Фужерона, который приезжал в гости к Мартиросу Сарьяну, нашему не менее знаменитому тогда художнику, а ныне признанному классику советского искусства. Фужерон, чтобы посмотреть страну, изъявил желание поехать из Москвы в Ереван, где проживал Сарьян, на автомобиле. Задумано, сделано. В Волгу загрузили пару небольших чемоданов и с десяток белых, аккуратных картонных коробок, заняв ими не только багажник, но и половину салона. Как рассказывал Б.С., на вопрос –  что это? – Фужерон хитро улыбнулся и сказал, – скоро узнаешь.

Это была сказочная поездка. Лето, солнце, русские просторы, горы Кавказа... Но главное, вино, настоящее французское вино, которое и было в ящиках. Каждые два-три часа они делали остановку, и, перекусывая, попивали шикарное французское винцо. Сарьяну довезли всего один ящик. После этой поездки карьера переводчика пошла под откос. Боря запил. И спустя годы оказался в нашей мастерской.

Виталий. К сожалению, я забыл его фамилию и отчество. Это был человек по-настоящему сложной судьбы. Бывший военный, бывший боксёр, бывший заключённый, бывший муж и отец. У него где-то в Польше остались жена и дочь. Он был крепким мужиком среднего роста с прямым взглядом и уверенными движениями. Характер у него был сильный, часто спорил, доказывая правоту. Виталий любил придумывать всякие новшества, сказывалась неудовлетворённая страсть художника к композиции. Жил со старушкой матерью, подрабатывал на торговой базе, где ему платили продуктами – колбасой, рыбкой, редкими консервами, водкой.

Будучи кадровым офицером, он дослужился до капитана и заместителя начальника штаба в части, которая дислоцировалась в Польше на границе с ГДР. Однажды, жарким летом, после вечернего совещания, наутро не досчитались секретного документа. Виталий доложил. Начальник штаба отругал его и сказал, что даёт шесть часов, чтобы найти потерю. Если не найдёт, два выхода – пожизненное заключение либо пуля. И сунул ему табельный пистолет. Шесть часов поиска не дали ничего. Обшарили всё – мусорные баки в штабе и на улице, прилегающую территорию, обыскали казармы, бесполезно.

Виталий в холодном поту сидел в кабинете для совещаний, перед ним лежал пистолет. Впервые он задумался о жизни. Убивать себя из-за какой-то бумажки, да и гнить в застенках молодому и здоровому парню не хотелось.
Спасение пришло неожиданно. Вдруг в дверь постучали, на пороге стоял солдат. Это был истопник. Он в мгновение ока опустошил печку, забитую измятой бумагой (летом печку-то не топили). Разворошил эту кучу и подал Виталию целый и невредимый секретный документ. Чудеса, ведь всё обыскали, а в печь никто заглянуть не догадался. Это уборщица, рано утром прибирая помещение, засунула туда случайно упавший со стола документ. Для неё было правилом – всё, что на столе, не трогать, всё, что на полу, можно выбросить. Так она и сделала.

Истопнику потом дали отпуск, а Виталий написал рапорт и уволился из армии. Вернулся в Москву и осуществил давнюю мечту, поступил в Строгановку. Жена после увольнения с ним не поехала. Может и к лучшему, потому что приключения продолжались.
Однажды, в жару (опять летом) он стоял в очереди за квасом. Подъехали Жигули, оттуда выскочили трое молодых людей и без очереди взяли по кружке. Народ недовольно пошумел, но стерпел. Молодые нахалы, выпив квас, снова без очереди полезли повторить. Люди возмутились, но на них не обращали внимания, и парни наступали на продавщицу, которая не давала кваса. Тогда Виталий подошёл к возмутителям порядка и показал им на конец очереди. Недолго думая один из них сильно ударил его сбоку. Реакция бывшего боксёра была мгновенной. Через секунду обидчик лежал в придорожной пыли и... был мёртв. Его голову пробил кусок арматуры, торчавший из земли. Дальше суд и приговор – семь лет тюрьмы – за превышение мер самообороны. Слава богу, отсидел только три. Потом пытался восстановиться в Строгановке, не удалось. Так и начал скитаться по заводским и райкомовским мастерским.

Политбюро

В советские времена – что-то типа правящей верхушки нынешнего Совета Федерации. Как правило, в состав Политбюро входили особо выдающиеся, заслуженные и престарелые деятели, члены КПСС (лет от 60 и до последней черты). Были среди них и люди действительно достойные.
А на всех предприятиях Союза, от Москвы до самых до окраин, были так называемые «Красные уголки» – просторные помещения для торжественных и деловых собраний – с трибуной, гипсовым бюстом Ленина-Сталина, доской почёта коллектива и стендом с полным составом Политбюро (народ знал начальство в лицо!). К стендам было особое внимание. Во-первых, почти каждые полгода они обновлялись (например, кто-нибудь из членов умирал), во-вторых, у них появлялись очередные награды и тому подобное.

Издательства выпускали новые портреты и художники-оформители заводов и фабрик, учебных заведений и воинских частей, ЖЭКов, колхозов и совхозов, всевозможных исполкомов и горкомов меняли старые портреты на новые. Вот такая была реклама власть имущих, а у партаппаратчиков – бизнес. И казалось, что не будет этому ни конца, ни края. Ошибались, однако!

А было это, на самом деле было в славные, коммунистические застойно-стольные
семидесятые годы XX века ...