Пока я жив. Глава 10. Павел

Со времени моего ухода из школы прошло два года. Я давно перестал считать бои. Они слились в один бесконечный поток: залы, ринги, прожекторы, гул трибун, чужие лица. Но каждый из них был особенным. Потому что каждый раз я выходил на ринг не просто драться — я выходил делать шоу.

Это был мой стиль. Не тот, что прививали в зале, а тот, что я придумал сам. Когда объявляли мой выход, я шёл к рингу расслабленно, словно на прогулку. Не подпрыгивал, не бил себя перчатками по груди, не делал страшные глаза. Просто шёл. И в этой лёгкости было что-то, что бесило соперников больше, чем любые выпады.

А потом начиналось самое интересное.

Соперник стоял в углу и пытался испепелить меня взглядом. Он злился, настраивался, готовился убить. А я смотрел на него и вдруг широко улыбался. Открыто, мальчишески, почти добродушно. От этой улыбки, не предвещавшей ничего хорошего, противники невольно теряли настрой. Они ждали злости, ждали напряжения, а получали... улыбку. И от этого им становилось не по себе.

Малышев говорил мне: «Ты псих, Паш. Так нельзя. Ты их дразнишь. Зачем ты их дразнишь?». Но я знал, что делал. Эта улыбка сбивала ритм, ломала настрой. Противник начинал думать: «Чего это он? Что у него в голове?». И пока он думал, я уже был внутри его защиты.

Получив тяжёлый удар, от которого у многих подкашивались ноги — я мог вытереть кровь с губы, подмигнуть зрителям и снова идти вперёд. Трибуны взрывались восторгом. Я слышал, как зал ревёт, и знал: этим я ломаю соперника. Он видел, что мне не больно, что я играюсь, и это выводило его из себя. Он начинал злиться, бросаться в безрассудные атаки — и тогда я его ловил.

После нокдауна я иногда демонстративно отряхивал перчатки, словно стряхивая пыль, и с широкой улыбкой снова шёл вперёд. Это был не просто приём — это был мой способ сказать: «Ты меня не сломаешь. Ты меня даже не задел». И это работало.

Я дошёл до чемпионата Европы. Занял третье место. Не золото, но для меня это было признание. Я давно был мастером спорта — и по боксу, и по кикбоксингу. Это было моё. Моя жизнь, мой путь, моя стихия.

Но дома всё разваливалось.

Ленка после гибели Алексея стала другой. Я понимал её. Понимал, что она потеряла мужа, что её жизнь рухнула. Но её боль начала превращаться в злость, а злость — в ненависть ко мне.

Сначала это были мелкие уколы. Потом — открытые ссоры.

— Ты опять дерёшься? — спрашивала она, когда я приходил домой с разбитым лицом. — Ты хоть понимаешь, что это не спорт? Это мордобой! Ты зарабатываешь на том, что калечишь людей!

— Лен, я занимаюсь тем, что умею, — отвечал я спокойно. — Это моя работа.

— Твоя работа? — она смеялась, но в смехе её была горечь. — Ты стоял у доски, учил детей! А теперь что? Ты превратился в того, кого я не знаю!

— Я не превращался, — отвечал я. — Я всегда был таким. Просто ты не хотела это видеть.

— Не хотела? — она вскакивала, и в глазах её стояли слёзы. — Я не хотела видеть, как мой брат ломает чужие рёбра ради денег! Я не хотела видеть, что ты стал обычным бандитом!

— Я не бандит! — я тоже повышал голос. — Я спортсмен! И это законно!

— Законно? — она кричала. — А что законного в том, что ты выходишь на ринг и бьёшь человека по лицу? Что законного в том, что ты зарабатываешь на чужой крови? Только и разницы, что не на улице, а на площадке за канатами.

Я молчал. Спорить с ней было бесполезно. Она не слышала меня. Она слышала только свою боль, и в этой боли я был виноват.

Мама сидела между нами, смотрела то на меня, то на Ленку, и не знала, что делать. Она пыталась нас мирить, но Ленка отмахивалась от неё, кричала, что я — эгоист, что я думаю только о себе, что я не понимаю, что значит потерять мужа.

Я понимал. Понимал лучше, чем она думала. Я потерял отца. Так же как и она. Я похоронил его. Так же как и она. Но в отличие от неё, я был на опознании. Я видел, что творилось там с мамой. Я видел искромсанное тело. Мне до сих снится этот зал и обескровленное тело отца, накрытое простынёй. Но я справился с этим горем. Не потому, что я сильный — а потому что я не мог иначе. Она не могла. И это была не её вина.

Но она отталкивала меня. Она не хотела моей помощи, не хотела моих денег. Она хотела, чтобы я стал другим. Таким, каким она придумала меня в детстве. Но я уже не был тем Пашкой, который решал задачи, слушался старших и был примерным мальчиком. Я повзрослел. Я стал другим — жёстче, опаснее, злее.

И в этом была моя боль.

Я мог выйти на ринг и улыбаться. Мог дразнить соперника, играть с трибунами, делать шоу. А потом приходить домой и видеть в глазах сестры ненависть. И от этого становилось больно. Не физически — внутри. Хотя и физически тоже.

После чемпионата Европы я приехал из аэропорта домой с медалью. Ленка была у нас, сидела на кухне, пила чай. Мама была рядом.

— Ну как? — спросила мама с надеждой.

— Третье место, — сказал я.

Мама заулыбалась. А Ленка молчала. Потом подняла на меня глаза, и в них была та самая тоска, которую я видел каждый раз.

— Поздравляю, — сказала она тихо, без всякого тепла.

— Спасибо, — ответил я.

Мы сидели за столом, и между нами была пропасть. Не потому, что я её не любил. А потому, что она не могла принять меня таким, каким я стал.

Я думал о том, как жить дальше. Как найти то, что соединит нас. Но пока это было невозможно. И я знал: это не изменится, пока она не отпустит свою боль. Но отпустить её она не могла.

И я ждал. Ждал, когда она поймёт, что я — её брат. Что я рядом. Что я не враг. Но время шло, и пропасть росла.