Любовь, закат и два свидетеля

(Отрывок из повести)



Руслан позвал Эльзу на реку — смотреть, как вечернее солнце тонет в воде, превращаясь в расплавленное золото. Ну, а мы с Лялей, ясное дело, разве могли такое пропустить? Да мы бы себе этого до старости никогда не простили — это же не просто прогулка, это событие исторического масштаба!

Мы пристроились в хвосте и крались, точно две бестолковые шпионки из книжки с оторванной обложкой. Ныряли в кусты, пригибались, старались слиться с вечерними тенями… Но тени, видимо, не хотели с нами дружить: стоило нам прижаться к кусту, как он тут же возмущённо встряхивался, будто мы его оскорбили самим фактом своего существования.

Сухие ветки под ногами трещали так, словно мы не за влюблёнными следили, а пробирались сквозь чащу в железных доспехах — да ещё и на три размера больше нужного. А колючки, те и вовсе сговорились сорвать нашу великую операцию: цеплялись за подолы платьев, тянули назад, шептали сердито: «Ну куда вы лезете, глупые девчонки? Идите лучше домой, пока не порвали последние приличные юбки!»

Ляля тихонько шипела: «Тише, нас заметят!» — а я в ответ только кивала, да так энергично, что с ветки свалился одинокий лист и шлёпнулся мне прямо на нос. «Отличная маскировка», — прошептала Ляля, закатив глаза. Мы переглянулись и еле сдержали смех.

Эльза  так старательно поджимала губы, чтобы не болтать без умолку, и так степенно вышагивала в такт Руслану, что казалось — они идут не на речку, а на заседание сельсовета, не меньше. Тут судьба решила, что мы слишком уж затаились. Я наступила на сухую ветку. Хруст прозвучал так оглушительно, что, наверное, даже Латифа-эвий на другом конце деревни выронила чашку с чаем.

— Тише… тише… — прошипела Ляля, прижимая палец к губам и мы   одновременно присели, сливаясь с высокой травой, словно два перепуганных суслика.

У самой воды Руслан с Эльзой остановились.

Ляля, стоявшая рядом, подалась вперёд и прошептала, затаив дыхание:

— Думаешь, он ей цветок подарит?

— Да ну, какой там цветок, — фыркнула я, хотя в душе сама гадала, что вообще мальчишки дарят на таких полутайных свиданиях. Может, камешек с «особой энергетикой»? Или, чего доброго, лягушку в коробочке — для пущего романтического эффекта. Мало ли что там у этих рыцарей в головах бродит!

Руслан поднял гладкий камешек, повертел в пальцах, словно взвешивал не булыжник, а ответ на вопрос: стоит ли бросить в воду или лучше сразу перейти к философским беседам.

— Слушай, Эльза, ты будто всё примечаешь. — наконец сказал он, — С тобой и тишина какая-то особенная. Не пустая, а будто полна всяких секретов: о чём шепчется рыба, о чём мечтает комар и почему закат каждый раз старается переплюнуть самого себя… Я вот смотрю на закат и думаю: ты ведь уже всё раскусила. И про солнце, и про небо, и про то, как день потихоньку перетекает в ночь… А заодно, наверное, и про то, что если мы сейчас не кинем хоть пару камешков в реку, местные лягушки на нас обидятся.

Эльза просияла:
— Мне так нравится, когда ты говоришь не как все! Не про картошку и не про трактор, который опять сломался, а про тишину и секреты. Прямо как в книжке, только в сто раз лучше!

Ляля, стоявшая поодаль, закатила глаза так высоко, что, казалось, пыталась разглядеть там тайное послание от вселенной. Потом прикрыла лицо ладонью — будто пряталась от неловкости, а через секунду вдруг зажала рот обеими руками, чтобы не разнести смехом весь берег.

Мы с ней прижались друг к другу, трясясь, как две пружины, которые кто-то резко отпустил. Тихонько фыркали, точно озорные кобылки, которым дали ведро сахара и теперь никак не могут угомонить. Листья щекотали щёки, мы давились от хохота, перешёптывались и никак не могли остановиться — ну просто стихийное бедствие, а не вечер! Казалось, даже ветер хихикнул где-то в кустах, глядя на нас.

Руслан с Эльзой сидели на берегу, пока небо не налилось густой синевой, глубокой и прозрачной. Звёзды высыпали разом, точно кто-то опрокинул над миром мешок с горохом, и они подмигивали нам, будто нарочно, чтобы ночь не казалась такой пустой и бездонной. Воздух остывал, пах мокрой травой, далёким дымком из деревни и той самой вечерней тишиной, когда время вдруг берёт и растягивается, как старая, уютная резинка от трусов.

А мы с Лялей забились в кусты, прижались друг к дружке и сидели ни живы ни мертвы. Даже хихикать перестали — боялись спугнуть этот вечер, как редкую, глупую бабочку. А потом Руслан подался вперёд и обнял Эльзу. Так бережно, будто она была из тончайшего фарфора, который вот-вот рассыплется в звёздную пыль от одного неловкого вздоха. И клюнул её в щеку. И сразу стало понятно: всё, пропали наши голубчики! Теперь уж точно завертелось, закрутилось, и поминай как звали.

Ляля и я, не сговариваясь, решили, что из нашего укрытия ни черта не видать — одно мучение, будто в замочную скважину подглядываешь. Захотелось рассмотреть всё как следует, мы подались вперед, и — бабах! — кусты предательски хрустнули. Мы с грохотом вывалились на тропинку, подняли облако пыли, пересчитали боками все сухие ветки и шлепнулись на землю, точно два мешка с картошкой, только куда шумнее и бестолковее.

Они оба разом уставились на наши заросли. В глазах у них застыло такое изумление, будто мы не из кустов вывалились, а свалились прямо с неба, не меньше.

— Ну, шпионки, вылезайте, — негромко позвал Руслан. В голосе у него слышалось такое спокойствие, будто он только тем и занимался, что каждый вечер выковыривал нас из кустов, как назойливых жуков, и заранее знал, какую именно нелепицу мы сейчас начнем лепетать в своё оправдание.

Мы вдвоём с Лялей переглянулись.  Физиономии у нас сделались красными, как помидоры на нашем базаре в сентябре, — да что там, даже веснушки на носах, кажется, вспыхнули от стыда. Хихикая и путаясь в собственных ногах, мы выползли на свет божий. Ляля судорожно приглаживала шевелюру, которую ветки превратили в форменное воронье гнездо, пытаясь придать себе вид невинной барышни, которая тут просто мимо проходила и вообще не при делах. Я же, с остервенением отдирая от платья колючки, изо всех сил старалась напустить на себя серьёзный вид — мол, не подглядывала я вовсе, а вела важные научные наблюдения. Получалось, прямо скажем, паршиво. Вид у нас был такой, будто нас застукали за поеданием чужого варенья, да ещё и ложку в банке забыли, как последнее доказательство нашего позора.

— Мы это… — начала Ляля и тут же прыснула.

— Мы закат рассматривали! — выпалила я, изо всех сил стараясь придать голосу солидности. Но голос, предатель, взял и пискнул, будто его кто-то за самый кончик хвостика дёрнул.

Руслан сперва удивлённо приподнял бровь, а потом не выдержал и фыркнул, давясь смехом. Махнул рукой, мол, ну на вас, чудачек:

— Закат рассматривали, значит… А я-то, дурак, думал, что это я тут самое интересное представление устраиваю! А у вас, оказывается, целая комиссия приехала. Ну и как, понравилось?

Эльза тихонько хихикнула, спрятав улыбку в воротник, и тут же попыталась напустить на себя строгости. Но строгость вышла какая-то совсем несерьёзная, праздничная:

— Может, вам бинокли выдать, чтоб в следующий раз в кустах не кувыркаться? А то я уж грешным делом испугалась: вдруг вы там ноги себе переломаете, пока за нами подглядываете.

Ляля вспыхнула — уши аж огнём загорелись.

— Мы вовсе не подглядывали! — пролепетала она, тыча пальцем в пустоту, будто там прятался свидетель её невиновности.

— Ну да, конечно, не подглядывали, — фыркнула я, пихнув её локтем. — Ты просто птичку слушала. Ту самую, что щебетала: «Ой, Руслан, ты совсем не как все эти глупые мальчишки, ты говоришь, по-особенному, как будто из книжки!»
Я передразнила Эльзу — с её вечным придыханием и восторженным блеском в глазах.

Руслан рассмеялся — тихо, по-доброму, и от этого смеха даже сумерки вокруг будто разом посветлели, словно кто-то невидимый зажёг на берегу фонарик.

— Ладно, комиссия, расходитесь по домам, — сказал он, улыбаясь. — Закат-то у нас каждый вечер случается, а вот чтобы кусты так эффектно валились — такое не каждый день увидишь.