Луиза

                ЛУИЗА




Сегодня, 3 сентября, в 14:30 звонит телефон.

На экране — Стефани, секретарь Луизы.

Я беру трубку:

— Месье, у вас сегодня в 14 часов было Р.В. с доктором Бранлан.

Я был ошеломлен. У меня и мысли не было ни о каком приёме! И тут до меня доходит: где-то три месяца назад, уходя от Луизы, я слышал её напутствие: «Следующий визит через три месяца». Секретарша торопливо добавляет, что доктор войдет в положение и примет меня в 16:00.

А у меня в 15:30 назначена встреча в Мерсе по поводу квартиры. Срочный звонок в агентство, перенос визита, марш-бросок домой. Сгреб не глядя все мыслимые медицинские бумаги и помчался к врачу. Впрочем, спешка была оправдана: лекарства давно закончились, и накануне я уже клянчил таблетки в аптеке, доверительно шепнув провизорам, что моя внезапная кончина ляжет несмываемым пятном на их профессиональную совесть.

Луиза приняла меня с распростёртыми объятиями. Сколько в ней искреннего добра и тепла! Я не перестаю радоваться за Александра, которому судьба подарила такую подругу. Еще со времен лицея, когда между нашими детьми завязалась дружба и мы познакомились с её родителями, каждое появление Луизы наполняло дом таким светом, что даже стены светились теплом, а цветы в вазах широко распахивали лепестки.

Примчавшись в клинику и дождавшись своей очереди, я увидел Луизу. Она, как обычно, заполнила всё пространство зала ожидания своей улыбкой и звонким голосом:

— Поздравляю, будущий Пепе! — со смехом объявила она на весь коридор.

В отличие от меня, её ничуть не смущало плотное кольцо пациентов, истомившихся в ожидании. Очередь немедленно и слаженно оглядела меня с ног до головы: кого это их обожаемый доктор встречает с такими родственными объятиями и шутками?

Перед ними предстал весьма зрелый — скажем смело: пожилой — мужчина (характеристики, в которые мне отчаянно хотелось верить самому), напрочь забывший про свой визит и впопыхах прибывший на прием, который сердобольный доктор благородно ему предоставила. Так, во всяком случае, льстил себе я. В глазах же сидящих читался совсем другой немой приговор:

«И что наш прекрасный врач возится с этим стариком-замарашкой, который даже для приличия не соизволил переодеться в чистое? И она его еще обнимает…»

Я юркнул в кабинет, спасаясь от этих праведных и совершенно несправедливых взглядов.

Луиза смотрела на меня весело и тепло — взглядом человека, который знает тебя слишком давно и потому без колебаний прощает и провалы в памяти, и редеющую шевелюру, и даже то, что анализы я так и не сдал.

Измерив давление — идеальные 120/75, — прослушав легкие со всех сторон и заставив меня с третьей попытки выдуть в хитрую трубку победный зеленый огонек, она попыталась напустить на себя суровость:

— Почему вы не сделали анализы?

Деваться было некуда. Пришлось открыть тайну. Вместе с анализом крови мне была предписана и баночка с утренней мочой. Но, как и большинство мужчин, находящихся в расцвете сил (или едва перешагнувших его зенит), ночью я исправно встаю в туалет. Поэтому утром, когда в лаборатории тебя встречают юные девочки-медсестры, а у тебя внутри пусто, наступает катастрофа. Объяснить им физиологию невозможно: у них очередь, секундомер щелкает, все торопятся — а тут стоит растерянный старик со своей драмой отсутствия нужного материала...

Услышав о моих ночных бдениях, Луиза звонко рассмеялась. Рассказала, что на днях в доме ее отца собрались друзья-ровесники и живо обсуждали похожие мужские тяготы. Помимо ночных походов речь зашла и о неизбежном возрастном уменьшении масштабов одного жизненно важного органа, причем все ехидно поглядывали на приятеля, который после развода только что сошелся с молодой пассией.

Отцу Луизы и его друзьям едва перевалило за шестьдесят. Мне же недавно стукнуло семьдесят. Я демонстративно расправил плечи и выдал невозмутимое французское:

— ;a va! — сам до конца не понимая, какую именно победу над природой провозглашаю.

Но откровенность вышла мне боком. Луиза безапелляционно заявила, что ночные подъемы лечатся таблетками, однако сперва необходимо тщательно обследовать простату.

Я всегда знал, что с медициной надо держать ухо востро: эти люди с радостью вырежут или перекроят все, что эволюция, по их мнению, не довела до ума. Но от милой Луизы я такого коварства не ждал! Отправить меня к садистам, которые лезут в самые сокровенные глубины без спроса и предупреждения...

Пока панические картины проносились перед моим мысленным взором, Луиза деловито предложила:

— Можешь пройти это прямо рядом с домом, в кабинете Bois de Bocage.

— Только не рядом! — взмолился я. — Отправь меня подальше: в Аббевиль, в Дьепп, на край света!

Бедная девочка искренне удивилась:

— Выбирай сам, как тебе спокойнее. Пойдем к секретарю, оформим направление.

У стойки регистрации, пока бумаги ложились на стол, она снова повернулась ко мне:

— И все-таки рядом с домом было бы втрое проще.

Залившись краской, я наклонился к ней и почти беззвучно шепнул на самое ухо:

— Луиза, я же там всех знаю в округе! Они полезут ко мне руками... Мне это категорически не нравится.

Она замерла, вгляделась в мое лицо — и вдруг расхохоталась так, что зазвенели стекла.

— Да вы что! Никто давно никуда руками не лазит! Это делается радиометодом, ультразвуком — в точности как беременным женщинам!

Секретарша, моментально оценив комизм ситуации, присоединилась к хохоту с оглушительной силой. Следом из соседней комнаты выглянули еще две сотрудницы и слаженно подхватили этот медицинский хор. Освободившаяся доктор из смежного кабинета смеялась с легкой ноткой сострадания к пещерному динозавру, застрявшему в прошлом веке.

И подумать только: ведь я шепнул ей это строго конфиденциально, на ушко!

Как после этого показываться людям на глаза? Спас меня только плотный график: Луизу ждали следующие пациенты. Убегая по коридору, она весело бросила:

— Не переживай, я тебя не оставлю!

И именно это обещание пугало меня больше всего на свете: с моим прежним терапевтом за десять лет я не сдал столько анализов, сколько Луиза выписала мне за один неполный год.

Впрочем, этот священный трепет перед ее медицинской хваткой зародился у меня задолго до сегодняшнего дня. Началось все добрых десять лет назад в Амьене, на защите ее докторской диссертации.

Дружба Александра и Луизы, зародившись на школьной скамье, с годами только крепла. Они гуляли на свадьбах друг друга, отмечали дни рождения. Пропустить триумф Луизы в университете мы, разумеется, не могли, и отправились в Амьен семейным десантом: мама, Александр и я.

Зал заседаний ломился от публики. Луиза, необычайно похорошевшая и торжественная, вышла в строгой черной университетской мантии. Она походила одновременно на юного судью и неприступного профессора. Наряд сидел безупречно. В руках она сжимала длинную указку. За приветливыми улыбками угадывалось легкое волнение.

Мы устроились в задних рядах, откуда экран просматривался идеально. Начался доклад.

К моему полнейшему изумлению, тема диссертации оказалась посвящена органам, бесконечно дорогим сердцу каждого мужчины. Да и любой женщине, мечтающей о материнстве и пекущейся о здоровье своего избранника, эта анатомия не чужда. Но когда Луиза заговорила сухими латинскими терминами, а на гигантском экране возникли первые анатомические сечения, уверенно рассекаемые ее карающей указкой, меня прошиб холодный пот.

Единственным утешением служило то, что я уже благополучно вырастил двоих сыновей, а супруга давно отклонила мои робкие поползновения родить девочку. Впрочем, после лекций Луизы она могла бы и не трудиться отказывать: мне казалось, что детали моего собственного тела подвергаются насилию синхронно со слайдами презентации.

Вся нижняя половина туловища заныла тупой зубной болью, неумолимо прижимая меня к креслу. Больше всего мне хотелось просочиться сквозь дубовый паркет амьенской аудитории и бежать без оглядки. Наша милая девочка с кристальной ясностью рассуждала о подъемах, опусканиях и патологиях, а мои многострадальные органы, чутко внимая каждому термину, словно сами собой скручивались в клубок, принимали противоестественные позы и панически сжимались в размерах.

В финале экзекуции Луиза строго резюмировала: наблюдать за правильным развитием этой деликатной сферы необходимо непрерывно с момента самого рождения. Осознав, что я преступно упустил целых шестьдесят лет жизни, я едва дождался аплодисментов и пулей помчался в туалет — спешно провести ревизию того, что требовалось проверить еще в колыбели.

Слава богу, всё оказалось на месте и во вполне сносном состоянии — с поправкой на пережитый доклад.

Тогда же я дал себе железную клятву: если наша дорогая Луиза вздумает защищать профессорскую степень, я немедленно запишусь волонтером в экспедицию по спасению белых медведей. Арктический холод пойдет только на пользу: из доклада Луизы я твердо усвоил, что перегревать эти сокровенные материи категорически противопоказано.