Покровский узел

Глава 1. Осколок Бирского уезда
Асфальтированная дорога от Дюртюлей тянулась ровно, но стоило ПАЗику затормозить на окраине Ангасяка, как Матвей шагнул прямо в другую дорожную стихию. До самого Ангасяка нужно было пройти километра два по наезженному просёлку. Дорога полого спускалась вниз, петляя среди бескрайнего поля, заросшего пожелтевшей от августовского зноя травой. Мягкая песчаная пыль сразу облепила кроссовки. Матвей шёл, подставив лицо тёплому ветру, как вдруг взгляд его зацепился за густой островок сосен и берёз чуть поодаль, по правую сторону от дороги. Это было сельское кладбище. Где-то там, среди сирени и старых деревьев, покоились и его собственные предки. Матвей затормозил на секунду, глядя на синеющие вдали кресты, и подумал, что надо обязательно прийти сюда в ближайшие дни, навестить родные могилы. Он вздохнул, поправил лямку рюкзака и зашагал быстрее, стремясь скорее добраться до первых жилых домов села, показавшихся впереди.
Улицы дышали уютом старой гравийки, сквозь которую повсюду проступал желтоватый, мелкий песок. Земля в Ангасяке была песчаной, мягкой, а легкий ветер лениво гонял золотистую пыль вдоль заборов. Воздух здесь был густым, пахнущим прелой травой, сосновой хвоей и печным дымом. Матвей не был тут с самого детства, когда жива была ещё прабабушка, успевшая застать рассказы о дореволюционном Ангасякском Заводе. В его памяти село осталось огромным, лоскутным: старики говорили, что когда-то оно делилось на три части — марийский Черемисский Ангасяк, Русское Анастасьино и барскую сторону.
Вот и его родной дом. Он вовсе не выглядел заброшенным или разрушенным — крепкие бревна надежно держали каркас, а в целом все внутри выглядело очень даже прилично. Изредка кто-то из родни все же приезжал сюда из города, чтобы скосить бурьян во дворе, протереть пыль и поддержать порядок. Матвей открыл дверь и зашел внутрь. На чистых побеленных стенах теперь не осталось никаких следов от былых времен. А ведь раньше здесь ровными рядами висели старые черно-белые фотографии предков в рамках — их давно увезли в город на сохранение, и стены опустели.
В углу высилась печь. Сейчас она была аккуратно оклеена современной плиткой, но оказалась наполовину разобранной. Матвей с грустной улыбкой посмотрел на нее. В детстве они с братом больше всего на свете любили залезать на эту теплую печку, устраивая там свои тайные базы и играя часами, пока взрослые суетились внизу. Как же много здесь тогда было народу! Летом съезжалась вся огромная родня, дом буквально трещал по швам. Ночевали везде: на веранде, вповалку на полу, шумели, смеялись, спорили о чем-то. Было очень живо. А сейчас — приличный, чистый, но полупустой дом. Матвей вздохнул от этой звенящей тишины, оставил вещи и, чтобы стряхнуть нахлынувшую тоску, решил немного прогуляться по селу.
Постепенно пейзаж менялся: замелькали живые ухоженные подворья, у ворот стояли машины, изредка попадались прохожие, здоровавшиеся с ним по-деревенски вежливо. Впереди показался силуэт Свято-Успенского храма. Этот деревянный храм с высокой колокольней, построенный в девятнадцатом веке на деньги купца Софронова, чудом пережил советское время.
Матвей свернул за угол, к заросшему пустырю неподалеку от старых торговых лавок Бирского уезда. Его внимание привлекло старое бревенчатое здание с провалившейся крышей. Когда-то здесь был то ли купеческий склад, то ли один из дореволюционных хлебозапасных магазинов. Черные от времени, толстенные лиственничные бревна, кованые гвозди в притолоке и покосившаяся массивная дверь, сорванная с петель. Любопытство пересилило осторожность. Матвей перешагнул через порог и оказался внутри. Земляной пол был засыпан обломками досок, штукатурки и старого кирпича. Солнечные лучи пробивались сквозь дыры в потолке, высвечивая кружащиеся в воздухе пылинки.
Матвей сделал шаг к дальнему углу, где темнел провал старого погреба. Под ногами хрустнуло. Он не успел даже вскрикнуть — прогнившая, скрытая под слоем мусора половица с треском лопнула. Земля ушла из-под ног, и Матвей кубарем полетел вниз, в кромешную тьму подпола.
Удар был чувствительным, но, к счастью, мягким — он приземлился на вековую подушку из сухой соломы, трухи и пыли. Матвей выругался, сел и принялся отряхивать джинсы. Сверху, из пролома, лился узкий столб света. С трудом дыша от поднявшейся пыли, он огляделся. В полуметре от него, наполовину зарытый в сухой грунт, тускло блеснул металл.
Матвей протянул руку и пальцами нащупал тяжелый округлый предмет. Это были массивные карманные часы на длинной, потемневшей от времени цепочке. Он аккуратно обтер их от земли. Корпус был выполнен из желтого металла, покрытый искусной гравировкой в виде переплетенных дубовых листьев. На удивление, стекло было целым, а под ним замерли тонкие черные стрелки, указывающие на без четверти двенадцать.
Матвей осторожно нажал на тугую кнопку завода. Крышка с негромким щелчком откинулась, и в ту же секунду в ушах раздался глухой, нарастающий гул. Стрелки часов бешено сорвались с места и закрутились в обратную сторону. Матвея пронзила резкая вспышка света, заставившая его зажмуриться. А когда он открыл глаза, то понял, что всё еще сидит в подполе — но подпол этот стал совершенно другим.
Исчез запах гнили. Бревенчатые стены вокруг были свежими, пахнущими смолой и чистой стружкой. Наверху больше не было дырявой крыши — сквозь щели плотно пригнанных потолочных досок доносился тяжелый, мерный стук сапог и зычные мужские голоса.
— Грузи рогожу, Семен! Живее поворачивайся, до заката надо к Белой успеть, десять верст ходу, а баржа ждать не будет! — прогремел прямо над головой чей-то басовитый крик.
Матвей вжался в угол. Он поднял глаза на люк погреба — тот был открыт. Наверху ходили люди, одетые в подпоясанные косоворотки и широкие порты. Мужчина, бородатый и плечистый, подошел к краю люка и посмотрел прямо вниз, в темноту. У Матвея перехватило дыхание, но купеческий приказчик смотрел сквозь него — его взгляд скользил по бочкам и мешкам с зерном, которых секунду назад здесь не было.
— Мишка! — крикнул бородач куда-то вглубь помещения. — Фонарь опусти в погреб, проверить надо, не подмокла ли мука!
Мимо плеча Матвея опустилась веревка с горящим керосиновым фонарем. Желтый свет залил подпол, выхватив из темноты его лицо, современную куртку, кроссовки... Но парень сверху лишь удовлетворенно хмыкнул, поднял фонарь обратно и захлопнул тяжелую дубовую крышку люка.
Матвей остался в полной темноте. Каждое слово наверху отдавалось в его ушах гулким эхом. Шаги приказчика удалились, но почти сразу скрипнула входная дверь здания, и послышались другие шаги — легкие, порывистые.
— Степан Егорыч! — негромко, но отчаянно позвал молодой мужской голос. — Степан Егорыч, беда! Услышь меня!
Половицы снова заскрипели — вернулся бородатый приказчик.
— Чего шумишь, Митька? — недовольно басовито отозвался он. — Сказано тебе, товар к барже вяжем. Некогда мне с тобой пустые разговоры водить.
— Степан Егорыч! — перебил парень, и в его тоне звучал панический страх. — Отец из Бирска весть привез. На Ангасякском Заводе нечисто дело. Ночью у Жадовских из усадьбы вещь уворовали. Самую дорогую, господскую. Уж не знаю, что там, но вещь для хозяина наиважнейшая, он за неё трусцой весь уезд поднимет!
Наверху повисла тяжелая, звенящая тишина.
— Молчи, дурак, — наконец, зловещим шепотом произнес Степан Егорыч. — Про кражу эту вслух говорить — под каторгу пойти. Кому у Жадовских татьба понадобилась? Там же охрана, псы...
— Да говорят, свой же и взял! Из наших, ангасякских. Из вольных. За эту вещь барин Жадовский пообещал всю нашу волость под корень разорить, если до Покрова не вернут. Нарочные из города уже скачут, урядник лютует, всю марийскую сторону вверх дном перевернули! А тать, говорят, припрятал её где-то здесь, у торговых лавок...
У Матвея по спине побежали мурашки. Дикий, нереальный страх сковал тело. Мысли путались. Он судорожно сжал в ладони тяжелый металлический корпус найденных часов, утыкаясь лицом в колени. В голове билась только одна мысль: «Что происходит? Где я? Кто эти люди?»
— Цыц! — рявкнул приказчик так, что Матвей вздрогнул. — Замкни рот. Иди к реке, помогай мужикам. Я сам к лавкам схожу. Если урядник приедет — мы знать ничего не знаем. Понял?
Послышались поспешные шаги, скрип двери, и всё затихло. Вдруг карманные часы в руке Матвея нагрелись. Металл стал обжигающе горячим, словно парень сжал раскаленный уголек. Он вскрикнул и выпустил цепочку из рук. Часы упали на землю.
В ту же секунду мерное тиканье прекратилось. Пространство коротко и сильно встряхнуло. Звуки прошлого исчезли мгновенно. На смену запаху свежей стружки вернулся удушливый запах вековой пыли, плесени и гнилого дерева. Матвей зажмурился, закашлялся от поднявшейся трухи и открыл глаза.
Сверху, сквозь дырявый потолок, снова лился обычный дневной свет. Никаких бочек с мукой вокруг не было — только груды старого мусора, битый кирпич и сухая солома. Опасный люк наверху зиял прогнившим черным провалом. Матвей дрожащими руками нащупал в пыли часы. Они снова были холодными, тусклыми и безжизненными. Стрелки замерли на без четверти двенадцать.
Сердце парня бешено колотилось. Ничего не понимая, он судорожно засунул часы в глубокий карман куртки, поднялся на ноги и, цепляясь за выступы разрушенной кладки, кое-как выкарабкался из подпола наружу. Выбежав на яркое солнце, Матвей остановился, жадно глотая чистый воздух и чувствуя, как мелкий дорожный песок хрустит на зубах.