Пока я жив. Глава 2. Павел

Сентябрь в школе — это всегда как прыжок в холодную воду. Сначала обжигает, потом привыкаешь. Я вошёл в эту реку с головой, даже не успев толком понять, куда меня несёт.

Первый месяц пролетел как один длинный день: уроки, звонки, тетради, учительская, снова уроки. Я вёл математику в девятом классе — обычные пацаны и девчонки четырнадцати-пятнадцати лет, которые ещё вчера бегали в пионерских галстуках, а теперь уже мнили себя взрослыми. Кто-то смотрел с интересом, кто-то с ленивым вызовом, кто-то вообще сквозь меня, будто я пустое место. Но в целом приняли. Бывший ученик этой школы, вернувшийся в неё учителем, для них был скорее диковинкой, чем угрозой.

Урок по теме «Квадратичная функция и её график» я готовил тщательно. Дома переписывал конспекты, вспоминал, как объяснял мне Олег, подбирал примеры, чтобы не просто надиктовать определения, а заставить увидеть, как формула превращается в линию. У доски решали трое — из числа тех, кто всегда тянул руки. Я слушал их рассуждения, поправлял, задавал вопросы. Класс молчал, скрипел ручками, кто-то списывал.

И вот на задней парте началось движение. Тычкин. Я его запомнил ещё с первых дней: вертлявый, нагловатый, с вечной ухмылкой. Он не просто не слушал — он жил своей жизнью: шептался, толкал соседа, рисовал в тетради, демонстративно зевал. Сначала я не обращал внимания, думал, успокоится. Но он не успокаивался.

— Тычкин, — сказал я, не повышая голоса. — К доске.

Он поднял голову, изобразил удивление:

— А чё сразу я-то?

— Потому что у тебя там, судя по всему, гораздо интереснее, чем здесь на уроке. Иди, расскажи, что ты понял про параболу.

Он выбрался из-за парты, шаркая, подошёл к доске. Взял мел. Покрутил в пальцах. Класс притих. Я почувствовал, как все взгляды скрестились на нём.

— Ну, — начал он, — парабола — это такая дуга…

— Какая дуга? — переспросил я спокойно. — Дай определение.

Он замялся, глядя в потолок.

— Ну, это когда икс в квадрате… и ветки… которые вверх или вниз…

— Ветви, — поправил я. — Ветви параболы. А дальше?

Дальше было тихо. Тычкин переминался с ноги на ногу, потом выдавил:

— Я не помню.

Я взял журнал. Нашёл его фамилию. Поставил двойку. Он вскинулся:

— За что? Я же…

— За то, что не готов, — перебил я. — И за то, что мешал. Начнёшь с чистого листа. Сейчас сядешь и будешь слушать, а не цирк устраивать.

Он открыл рот, явно собираясь что-то возразить. Я поднял руку:

— Всё, Тычкин. Разговор окончен. Ты понял? Двойка в журнале. Иди на место. И без фокусов.

Он закрыл рот. Сглотнул. Потом молча пошёл к своей парте, и до конца урока я не слышал от него ни звука. Класс притих. Я видел, как некоторые переглянулись, но никто не улыбнулся. Все поняли: шутить со мной не стоит.

После этого я объяснял свойства квадратичной функции. Рассказывал про вершину, про ось симметрии, про то, как коэффициент влияет на ширину ветвей. Показывал на доске, рисовал графики, заставлял их видеть, как меняется картинка, если поменять знак. Я старался, чтобы это было не скучно, чтобы в сухой формуле проступала какая-то логика, какая-то красота. И, кажется, у меня получалось. По крайней мере, когда прозвенел звонок, несколько человек подошли с вопросами. Это было неожиданно приятно.

Постепенно я втянулся. Уроки, проверка тетрадей, контрольные, отчёты. Я всё делал по-честному, без халтуры, как когда-то на службе. Тетради проверял каждый день. У меня, помимо девятого класса, были ещё два пятых, а там — по сорок человек, и проверять приходилось ежедневно. Иногда сидел до полуночи, перечитывая детские каракули, исправляя ошибки, выводя замечания на полях.

Совещания. Классное руководство в пятом «А». Дети, родители, журналы, планы. Всё это крутилось, как маховик, и я крутился вместе с ним. Постепенно я стал понимать, что уже не просто «выполняю обязанности», а живу этим. Школа затягивала.

Но всё же чего-то не хватало. Я не сразу понял, чего именно. Тело помнило другое: ринг, удары, пот, напряжение. Иногда по утрам я просыпался с таким чувством, будто не выложился, будто мышцы требуют работы. Я делал зарядку, подтягивался, бегал. Но этого было мало.

В конце октября я случайно забрёл на соревнования по кикбоксингу. Шёл после школы, услышал гул из спорткомплекса, зашёл. И замер.

Зал был полон народу. Пахло канифолью, кожей, табаком. На ринге шёл бой. Двое мужиков работали ногами, руками, сходились в жёстких разменах, расходились, снова бросались вперёд. Я слышал про кикбоксинг, пару раз попадал на трансляции соревнований по телевизору, но живой бой видел в первый раз. Внутри что-то проснулось, зашевелилось, как старый пёс, который услышал знакомую команду.

И тут я услышал фамилию.

— В синем углу — Анатолий Малышев!

Я вздрогнул. Посмотрел на ринг. В синем углу, натягивая перчатки, стоял Толик Малышев. Мой бывший одноклассник. Он тоже закончил МВОКУ, но голом позже. Жилистый, крепкий, в длинных синих кикбоксерских штанах, которые блестели под светом ламп. Он выглядел по-другому, чем в училище: суше, злее, собраннее. И в то же время — тот самый Толик, с которым мы когда-то стояли в одном строю и жили в соседних казармах.

Бой он выиграл досрочно. Соперник пропустил мощный удар ногой в корпус, согнулся, не смог продолжать. Судья поднял Малышеву руку. Зал взревел. А я всё стоял и смотрел, как он, потный, с разбитой бровью, улыбается с ринга.

После соревнований я нашёл его. Он стоял у раздевалки, с сумкой через плечо, уже переодетый в спортивный костюм.

— Толик, — позвал я.

Он обернулся. Секунду смотрел, не узнавая, потом лицо его расплылось в улыбке.

— Чупахин? Пашка? Ты чего здесь?

— Да вот, зашёл случайно. А ты, я смотрю, в порядке.

Он хмыкнул:

— Да какое там... После училища два года отслужил, потом уволился. Почти сразу, как старлеем стал. Меня же отправили под Красноярск. Точнее в Минусинск. А после Москвы, сам понимаешь, каково это. Да и всё равно это не моё . А бокс... я же с училища им заболел, спасибо тебе, Паш, и Серёге. Втянулся. После увольнения перешёл в кикбоксинг — он тогда только-только появился. Вот с тех пор и в нём. Мастера уже сделал.

— Поздравляю, — сказал я. — Я, правда, в боксе мастера ещё после училища выполнил, на всеармейских. Но ты в кике, это другой вид.

Малышев усмехнулся:

— Помню, ты ко мне на выпуск приезжал. Стоял в парадке, руку жал, а я тебе говорил, что не подведу.

— Помню, — кивнул я. — Только ведь ты всё равно ушёл.

— Ну, извини, — он развёл руками. — Не сложилось. Зато сейчас я на своём месте.

Мы помолчали. Потом Малышев хлопнул меня по плечу:

— Слушай, а тебе бы сюда. Чего даром в школе сидеть? Ты же мастер спорта. Тут базу быстро подтянем.

Я пожал плечами:

— Не знаю. Давно не занимался.

— Вот и приходи. Познакомлю с тренером. Мужик толковый. Увидишь — затянет.

Он потащил меня через зал к невысокому коренастому мужчине лет пятидесяти, который разговаривал с кем-то у ринга. Малышев представил нас.

— Это Павел Чупахин. Мой одноклассник, потом в военном училище вместе учились. Мастер спорта по боксу.

Тренер поднял на меня глаза. Оценивающе, как смотрят на новичка, который уже что-то умеет.

— Мастер по боксу? — переспросил он. — Ну, это хорошая база для кика. Приходи в зал, посмотрим, что ты помнишь.

И назвал адрес.

Я вышел из спорткомплекса в холодный октябрьский вечер. Внутри у меня всё гудело. Я думал о ринге, о том, как бил Малышев, о запахе канифоли и пота. Что-то во мне, что я считал давно уснувшим, снова подало голос.

И, кажется, я уже знал, что пойду на эту тренировку. Потому что чувствовал: там, в зале, ждёт то, чего мне не хватает. То, что может снова сделать меня собой.