Скрипач

               

Ни одно искусство не приходит так непосредственно
     к цели, так целостно, так самодостаточно, и так
неисчерпаемо и богато в веках, как музыка.
Артур Шопенгауэр

Мир сам себя высказывает в музыке.
Он же

Он стоял на одном из углов, где пересекаются Лиговский и Невский проспекты – на том месте, где когда-то возвышалась Знаменская церковь, а ныне стоит здание метрополитена «Площадь восстания». Это очень людное место. С раннего утра до позднего вечера снуют там толпы всегда чем-то озабоченных людей. Там назначают свидания, там тусуется молодёжь разного пошиба и возраста. Там пассажиры поездов Московского вокзала, что напротив, торопятся на поезда ближнего и дальнего следования. Там метро заглатывает в себя человеческие потоки, чтобы разлить их по лабиринтам подземных трасс и выплеснуть на других станциях большого необъятного города.

И вот, среди этого многолюдья, среди этого броуновского движения человеческих масс появляется будто спустившийся с неба Скрипач. Октябрьское небо в тот день было затянуто кисеёй тумана, через который еле проглядывалось беззвучное движение туч, похожих на бегущие тени чудовищ, отражающих то, что делалось внизу, под ними. И вдруг…

Вдруг в этом хаосе горемычных толп – заиграла скрипка, казалось, заменяющая целый оркестр. Её пронзительный плач внедрялся в этот суетный мир не для того, чтобы оплакать его, а чтобы пробиться к нашим душам, чтобы мы могли оглянуться на то, что нас окружает, чтобы мы могли увидеть себя в этой бесконечной неостановимой сутолоке жизни, организованной кем-то помимо нашей воли. В этом нескончаемом танце людского коловращения, проходившем на привычном для нас городском фоне, напоминающем шум съехавшей со звуковой дорожки патефонной иглы, не было аккомпаниатора.  И он появился.

Его музыка так органично вписалась в этот «танец», что всё стало походить, на некий нескончаемый спектакль, где условной сценой была сама жизнь в свете наступающего дня. Актёры – уличные статисты – сменяли друг друга, даже не догадываясь о своём участии в нём, но следующие задуманному кем-то сценарию, где режиссёр и постановщик лишь молча наблюдали за действом.

Скрипач, среднего роста, в чёрном безупречном костюме, придававшему ему некую сценическую элегантность, с длинными чёрными прямыми волосами, с чёрной скрипкой, а вернее с её контурным скелетом из чёрной пластмассы, подключённым к рядом стоящему усилителю, стоял, как капитан на мостике корабля, идущего против ветра в штормовую погоду. Он то наклонялся вперёд, особенно на высоких октавах, свесив голову так, что волосы почти падали на гриф скрипки, то, прогнувшись назад, изящно застывал на мгновение, чтобы вновь броситься в кипящее море музыки, извлекаемой из этой необычной скрипки.

Он был настолько пластичен, что, наблюдая за ним, можно было понять, насколько мы скованы в своих движениях, а чаще неподвижны, хотя всё время куда-то бежим и торопимся, подлаживаясь под заданный ритм города, где нет уголка для отдохновения души, где музыке не отводилось места. Трудно сказать было ли его появление на площади перед зданием метро случайным, или нет. Но он появился. Его виртуозная игра была наполнена вселенской страстью, болью поражений и торжеством побед, и – любовью. И если я скажу, что это была всепоглощающая симфония жизни, то вряд ли ошибусь.

Скрипач напоминал факира, высекающего смычком из туго натянутых струн электронной скрипки то ярчайшие божественные искры, то огонь безудержной страсти и свалившегося на бедную голову музыканта вдохновения, исходящего из проявленных теней вечности.

Это был своего рода спектакль, где, наверняка, главный его задумщик, спустившийся вместе со Скрипачом на землю обетованную, стоял где-то поодаль, наблюдая за исполнителем, и слегка покачивая головой в знак согласия и одобрения. Здесь не было зрителя, жующего поп-корн или лузгающего калёные семечки. Здесь все были при деле: Скрипач играл, толпы проходили мимо, не зная, ни часа, ни места, ни своего истинного предназначения. Об этом знали только Скрипач и его Режиссёр. И это была не игра на публику, не выпрашивание милостыни. Это была миссия.

Я видел Скрипача на протяжении лета и был уверен, что свидетелями этого явленья были многие. Появилось ощущение, что он играл без перерывов, каждый день. Или мне попадались именно те дни, когда я волею случая оказывался на площади Вознесения, прозванной почему-то площадью Восстания. А он, в свою очередь, как будто бы, подстраивался под меня, а остальные дни занимался чем-то другим.

Меня не оставляло желание подойти к нему во время коротких пауз, узнать кто он, и почему именно здесь выбрал себе сцену, как добился такой виртуозности в исполнении никогда неслышимых мною музыкальных партий. Но почему-то не успел. И я догадываюсь почему. Я был затянут потоком бегущих в неизвестность людей. У меня, как и у других, подобных мне, не хватало времени. По мнению американцев время – деньги. Но когда не хватает времени, не хватает и денег. Этого американцы не учли. И все мы бежим за этими деньгами, крадя у себя же время, которому нет цены.

– Может быть, это был призрак мегаполиса? – спрашивал я у самого себя, – образовавшийся от концентрации электрических полей, электромагнитных излучений и других техногенных факторов.

Но может ли такой призрак пробудить людей к жизни, стряхнув с себя остатки сна, наваждений и призрачных иллюзий? Он может придать только ускорение идущим процессам, придав им необратимость. Мятущийся по земле люд, готов ко всему, кроме прозрения. Инерция засасывает его в чёрную дыру небытия. Этот процесс невидим простым глазом. Но всё же я был свидетелем творимого здесь чуда, дающего открыть на время заспанные глаза. Казалось, что такая музыка, не для всех. Нет, она для всех, но не каждый её слышит. Но услышавший уже способен задуматься над сущим, над собой и своим предназначением. Даже, если тебе даровано стать дворником. Дворник – тоже предназначение. Ведь должен кто-то чистить дворы, улицы и площади при помощи метлы, данной ему в ЖЭКе.  Ведь должен кто-то очищать и наши души посредством музыки, данной нам Богом.

Ушёл с импровизированной сцены Скрипач, исчерпав лимит отпущенного ему времени. Мешались, как костяшки домино звёзды, собираясь в новые созвездия. Менялись невидимые правила игры, по которым придётся доигрывать начатую партию. В угоду новым управителям мира переименовывалось всё, что имело имя, и переиначивалось то, что раньше казалось незыблемым. Шедевры литературы сгорали в огне случайных пожарищ. Памятники архитектуры растаскивались на кирпичи для строительства новой Вавилонской башни. Кто-то пытался раскачать маятник Фуко. Да, земля вращалась, но в обратную сторону. И этого никто не заметил.

Казалось, что всё течёт в привычном русле неисчерпаемой реки времени. Но это только казалось, несмотря на то, что народ по-прежнему бежал и ехал по своим делам и делишкам, а площадь Восстания оставалась на своём месте. Улицы, независимо от их названий и пропавшей нумерации домов, всё также представляли из себя лабиринт, из которого не было выхода. Купола новоявленных православных храмов поглощались многоэтажными безликими новостройками в стиле архитектурного посткубизма, инициирующими какую-то внутреннюю дрожь от созданного, когда как храм должен быть доминантой городской композиции, а не пасынком у каменных монстров. Вот она – гармония русского хаоса! 

Для сравнения возьмите архитектуру старых городов, того же изначального С.-Петербурга. Ведь это почти сплошь шедевры. Архитектура отражает не только саму эпоху, но и человека в этой эпохе – его лицо. А какое может лицо у человека оказавшегося, как на погосте, среди домов, похожих на гигантские коробкообразные каменные параллелепипеды надгробий, тесно сбитых в кучу, скребущую небо своими верхними этажами.

Находясь внутри происходящего, мы не видим следующих чередой изменений. Чтобы их увидеть, надо отойти в сторону и посмотреть на мир незашоренными глазами. Скрипач как раз и держал эту дистанцию отстранения, пытаясь донести до нас космическую картину сопричастности с этим миром. И его игра была скорее всего импровизацией. И её уже никому и никогда не повторить, поскольку нот на неё нигде не было. Но она привнесла в этот хаос отсутствующей гармонии, нечто такое, что заставляло сжаться сердце и открывалась возможность увидеть наконец-то себя среди этой кутерьмы и бессвязности, обретая прозрение сквозь пелену тумана, окутавшего наш мир, в котором раздаётся только туземный гул барабанов из проезжающих мимо машин и слышен чеканный шаг кованых сапог американской «Армии спасения», типа «Спасайся, кто может!»

Скрипач, только пытался на время пробудить в нас чувство безотрывности с вечным, приблизив нас к Творцу, чтобы увидеть мир в Его Невечернем свете. 

А был ли ты, Скрипач?               
                02.09.26 от Р.Х.