Совесть

Просыпаясь, Пал Палыч вставал с постели не сразу. И глаза, лежа, долго не открывал. Он каждый раз пытался воспроизвести в памяти то чувство, что испытывал во время прерванного сна, неторопливо и докучливо перебирая возникшие у него ночью в голове образы людей, окружающую обстановку, действия приснившихся ему видений и себя - по зачем-то надуманному его мозгами поводу, пустяшному или смертельному, за которым, вероятно, стояло что-то важное, а что именно – он вспомнить не мог.

В снах он часто не летал, а падал куда-то в пропасть, то протискивался сквозь тесные пещеры, то задыхался, тонул, получал неожиданные удары и убегал от преследователей, которые дышали ему в спину. Однако, каждый раз он находил для себя повод жить дальше. Даже во сне. Потому что в критический момент здоровое сознание к нему-таки возвращалось. Заставляло открывать глаза и смотреть на окружающий мир.

Теперь, наяву, поводы жить представлялись Палычу бессмысленными, запутанными и не логичными. Но всегда - удивительными и каждый раз спасительными для него самого. Будто выход из ситуации во сне находил не он сам, а кто-то другой, которого Палыч не знал и никак не мог предположить, что тот неведомый спаситель живёт внутри него, будучи всегда начеку – в бессменном карауле перед его жизнью. Жизнью глупой и скучной… Безответственной. Полной детских страхов и взрослой трусости. Жизнью невидной снаружи, но такой яркой во сне.

Встав, он подходил к окну, не зажигая света. Смотрел сквозь стекло во двор, где ничего не менялось в течение пятнадцати лет, как он вышел на пенсию. И даже смена времён года проходила за окном всё плавнее, глаже и незаметнее. Гораздо медленнее, чем изменения на его лице в зеркале. И эта разность в скорости приводила Палыча в тихое отчаяние.

Кто-то из мудрых друзей подсказал ему: не бойся, ничего странного в смерти твоей не будет, ты просто уснёшь, ещё не зная о том, что рассказать о своих снах будет некому. Потому что вместе с тобой уснёт и твой мир. И уже не проснётся. Никогда.

- Это не страшно, - пророчествовал друг. - Это величественно. Ты станешь огромным. Потому что твоё сознание сольётся с бесконечным и будет расширяться вместе со Вселенной! – при этих словах он похлопывал Палыча по плечу и смущал улыбкой утешения, намекая на то, что в его-то возрасте надо бы давно такое понять.

Но Палыч понимать отказывался.

У него после таких разговоров поднималось давление и его сильно тянуло к спиртному…

Таблетки он принимал ежедневно, по совету жены – утром и вечером, а иногда и днём, когда уставал или волновался не по делу. Волнения приносили всегда новости из телевизора или телефонные звонки от родственников, а усталость – собственная глупость и забывчивость.

К примеру, Палыч в магазине вечно путал названия йогуртов, заказанных ему женой, или номера крючков для рок-фишинга, получая в результате семейные неурядицы и отсутствие клёва с потерей дорогой съедобной резины, слетавшей с крючка до момента фиксации её рыбьим глазом.

 Впрочем, он эти потери тут же компенсировал снами, где и рыба ловилась только у него, и супруга, как и двадцать лет назад, вновь удивлялась его юмору и находчивости. Но утро вновь ставило всё на свои места: достаточно было пяти минут разглядывания своей физиономии в зеркале, когда Палыч перед ним брился и чистил зубы.

Лучше б этого не видеть!

Лицо предательски отсчитывало время, прожитое впустую, беспощадно и правдиво подводя итоги публично. Ибо прикрыть его можно было только большими тёмными очками. Да и то – прикрывались ими только мешки под глазами с отёкшими веками и вылезшими ресницами. А вот бульдожьи брыли, свисающие с дряблых щёк, и геодезические овражьи морщины на лбу требовали уже непроницаемых для прохожих шарфов и капюшонов, превращая Палыча то ли в странствующего иезуита, то ли в агента национальной безопасности.

Лицо приходилось скрывать от людей. Оно могло выдать Палыча с головой и не соответствовать тому, кем он себя представлял: умудрённым жизнью циником в расцвете лет, отвечающим на любые вопросы слёту и впопад. Однако, предпочитающим промолчать, чтобы не оскорбить собеседника своим всезнанием и дальновидностью.

В критических ситуациях он поворачивался к вопрошающим спиной и прикуривал трубку, якобы не расслышав вопроса. Когда вопрос повторяли, сам спрашивал:

- Вы что… и вправду этого не знаете?

И когда ему отвечали «нет», Палыч только пожимал плечами и разводил руки в стороны:

- Ну, тогда извините…

Сны добавляли Палычу уверенности в себе. Закрытые глаза придавали лицу черты размышляющего об устройстве мира философа. Храп сообщал сну звуковое сопровождение. А видят ли сны другие люди, он не мог точно ответить.

За пять лет вынужденный по работе в управляющей компании сотни раз заходить в жилища граждан неприглашённым и видеть, как и чем они живут и к чему, собственно, стремятся, Пал Палыч не переставал интересоваться соплеменниками как попутчиками на своём жизненном пути. В том смысле, что они тоже двигались к смерти. Хотя по дороге стремления их были более-менее сходны: материальные блага, вечный покой, уверенность в будущем.

Этому в разной степени препятствовали дети, старики-родители и болезни. Развлечением служили спорт и пьянки по подходящим поводам. Театры, музеи и путешествия могли себе позволить, если того захотят, не больше пяти человек из сотни знакомых Пал Палыча. Чтением книг, творчеством в том или ином виде, как-то - сочинительством или писанием музыки, а уж живописью не занимался никто. По крайней мере в той тысяче квартир в районном центре, что Палыч обслуживал, такие не проживали.

Можно было, конечно, поискать себе собеседников поблизости в Москве и Подмосковье, но насильно мил не будешь – что, кому-то в близкие друзья напрашиваться? - да и времени, оставшегося на жизнь для этих поисков, честно сказать, жалко было. А потому сны и спиртное были самыми доступными развлечениями для работающего пенсионера. Их можно было распределять по жизни умеренно и регулярно, тем более что взаимосвязь этих удовольствий приводила Палыча иногда к общению с музами, а эти девочки, были в общем-то и не против…

Но случались и неожиданности. По дороге встречались люди, которые шли навстречу: от смерти к жизни. Об одном из таких и пойдёт речь.

***
 
Дядя Жора занимал одну из комнат в муниципальной квартире на втором этаже многоэтажки. Двум свободным комнатам, стоявшим незаселёнными с вещами умерших жильцов, местный собес никак не мог найти новых хозяев, желающих подселиться к почти ослепшему одинокому старику с непростым характером.

 Дети и внуки Георгия Ипполитовича давно переселились в Европы и Америки, в послековидное и наступившее следом полувоенное время звонили из Забугорья всё реже, и дядя Жора, слепнущий всё больше, нередко просил Палыча, заходившего к нему по собственной воле, позвонить по его номеру, чтобы найти в диванных подушках пластиковый кусочек связи с миром.

С появлением в сетях искусственного интеллекта, предоставляющего через него возможность разговаривать с родственниками по громкой голосом без предварительного нажимания кнопок или видимых знаков на экране и заказывать звонки в определённое время из любой части мира, жизнь старика несколько упростилась.

Дядя Жора (не без помощи доброго Пал Палыча) мог теперь хоть изредка поговорить с внуками и правнуками, помнящими ещё русский язык, мог сам найти телефон по звонку и нажать на нём нужную тревожную кнопку.

 Виртуальная Алиса со шкафа на кухне из аудиоколонки подсказывала ему время и погоду на улице, расположение в комнате вещей и коробочек с таблетками, могла заказать доставку продуктов на дом, открыть дверь и расплатиться сама с курьером по банковской карте Ипполитовича. Ну, и много ещё чего, лишь бы работал Интернет, не отключали электроснабжение или что-то не падало случайно на пол, особенно в туалете. По запахам Алиса корректировать жизнь дяди Жоры ещё не научилась.

Собственно, за этим Пал Палыч к дяде Жоре и заходил через два дня на третий: проверить, как Алиса работает. Был у него и ключ от его двери (на всякий случай) и контакты заграничных родственников (на случай крайний).

Дядя Жора Палычу доверял как бывший металлург бывшему металлургу. Потому что доверять в этом городке было больше некому. А они, земляки по рождению и почти ровесники с разницей в какие-то десять лет, что в таких годах и не существенно, случайно встретившись и разговорившись, сразу поняли, что божья длань не зря их свела у подъезда.

Кое-какие деньги у Георгия Ипполитовича были свободными.

На них земляки купили и вместе запрограммировали новый умный пылесос, самостоятельно шарящий по полу. Посудомойку, стиралку. Автоматические шторы с блэкаутом от солнца, электрический чайник со свистком, микроволновку, гриль и миксер.

Это Палыч подарил дяде Жоре тапочки с колокольчиками от донок, которые заботливо пришила к помпончикам на носах обуви друга жена Палыча, и старику требовалось только задеть их тростью, чтобы определить местоположение потерянного, обуться и отправиться в поход к мусоропроводу.

Это Палыч научил его пользоваться дверью выхода на пожарную лестницу и магнитным замком, застегивать пуговицы на рубашке сверху вниз, а на брюках – снизу вверх. И был приятно удивлён, когда застал дядю Жору сидящим на лавочке перед подъездом подстриженным, бритым, в костюме и галстуке, с новыми очками «Рэйбан» на носу. Тут уж Алиса была точно ни при чём. Или нет?..

- Что, Алиса и такие услуги оказывает по телефону? – спросил Палыч.

- И не только… - скромно отозвался Георгий Ипполитович, но, видно, лукавил. У него с ИИ возникли к тому времени уже более тесные отношения.

На улицах стоял сухой солнечный сентябрь с тем тёплым удивлением в природе, которое редко бывает в этих краях: плоды уже собраны, дети в школу пошли, а лето всё тащится из августа вторую неделю кряду, беззаботно болтаясь в зелёной траве и не думая кончаться на ярких цветочных клумбах, в жирующих кронах дерев и бликующим атласом небе.

Изобилие красок смущало Пал Палыча. Он не мог поделиться своим восторгом со слабовидящим, но утешить его беседой рискнул, осмелился заговорить с Георгием Ипполитовичем о снах. Ему было любопытно, как спит слепой: видит ли он во сне, и что видит и какого цвета? И каков переход из сна к яви у человека, который не знает, где он, открыв глаза утром: дома или уже не дома?

Дядя Жора ухмыльнулся ему в ответ:

- Ты не первый об этом спрашиваешь…

И попытался объяснить зрячему, где та граница, которая позволяет ему чувствовать себя живым, не путая сон с явью.

- Во-первых, я ещё помню, - рассказывал Георгий Ипполитович, - как должны выглядеть предметы, для чего они предназначены и где должны находиться. Что из них твёрдое, что мягкое, что сырое. Что должно быть холодным, что горячим. Что съедобно, а что нет. Кто из знакомых и родственников ещё жив, а кто уже помер. И если хоть что-то в моих снах этому не соответствует, то нужно уже просыпаться и проводить утреннюю адаптацию.

- Каждый день?

- Да. Да ещё и несколько раз за день… Ничего странного, ты и сам, зрячий, этим занимаешься, только не замечаешь, как оно происходит. А я делаю это, проговаривая вслух свои мысли и действия. Мне это полезно… Да и Алиса отслеживает, если что… Например, говорю: я пошёл в туалет. Она слушает. Возвращаюсь. Она спрашивает: почему не смыл? Иди назад и проверь. Я иду и проверяю… Ну, и так со всем… А во сне по-другому… Там другой следящий…

- Кто же?

- Совесть, Пал Палыч, совесть! – горько вздохнул Георгий Ипполитович. - Есть внутри нас такой совещательный орган. Я, Палыч, в каждом сне перед живыми и мёртвыми прощения прошу за свои ошибки и всё вспоминаю и вспоминаю, каких гадостей в жизни своей натворил и перед кем виноват. Делать-то больше ничего не могу. Только думать и виниться перед всем миром.

- Так это и с ума сойти можно! – удивился Палыч. – Разве всех упомнишь?

- Оказывается, упомнишь… Вот походи с закрытыми глазами с месяц, они сами к тебе во сне и не во сне придут. От мухи и комара убиенных до незнакомых людей, которым ты жизнь подпортил, иногда сам того не ведая. А совесть всех во сне в кучу собирает и остаток жизни тянет до той поры, пока тебе ещё можно исправить свои ошибки…

- Ага. Пока здоровье и деньги не кончатся, - пытался пошутить Палыч, но дядя Жора тут же его осадил и продолжил:

 - Темнота даёт возможность хотя бы покаяться перед обиженными. Пока живой… Понимаешь?.. Тебя наяву-то ещё зрение хорошее от этого отвлекает. А меня - уже нет. У меня толпы бродят в мозгах неприкаянными и покоя не дают. Вот такое, блять, чистилище при жизни я себе устроил… Но, что поделаешь?.. Сам виноват…

- Да что ты, Ипполитович, на себя наговариваешь! – рассердился Пал Палыч. – Люди себе оправданий ищут, адвокатов за последние гроши нанимают, гадалок, духовников всяких, а ты самоедством занимаешься. Не вор, не убийца, не насильник, ты даже к власти никогда никакого отношения не имел, какие могут быть у тебя грехи да покаяния?

- Трусость, Палыч, трусость и цинизм! Людям не верил, увёртывался, прятался, в глаза не лез, молчал, мимо зла и обмана проходил, лгал, себя берёг… Для чего? Чтобы теперь вот так ослепнуть и каяться?.. Но совесть-то не обманешь… Вот она мне во сне встречи всякие и устраивает… А сегодня… свидание у меня тут. С одним человеком. Ты уж отсядь подальше, но не уходи. Подстрахуй, если что…

- Женщина придёт? – шёпотом переспросил Палыч.

- Да. С жёлтым зонтиком. Предупреди тогда.

- Как? Кашлянуть?

- Нет! Пукни!.. Что ты спрашиваешь? Нас нужно друг другу представить. Шестьдесят лет прошло, как последний раз виделись на выпускном в школе… Она – Лида. Лидия Дмитриевна. Больше тебе ничего знать не надо… Понял?

- Понял, не дурак.

- Дурак, но понял… - съёрничал дядя Жора, горько усмехнувшись. – Смотри в оба! Не пропусти!

Пал Палыч присел на лавочку напротив, метрах в четырёх от представительного Георгия Ипполитовича, оторвал палочку у какого-то куста на газоне и начал вертеть её в пальцах. Подумал: переломлю её, издам посторонний треск, дядя Жора и догадается, что именно она подходит.

Но условный сигнал не потребовался. Через короткое время к ним направилась пара: высокий юноша с бабушкой под руку. У пожилой женщины был в руках свернутый зонтик цыплячьего цвета, которым она изредка стучала по асфальту перед собой. На женщине была соломенная шляпка с крылатыми полями и круглые тёмные очки под Джона Леннона. Они приблизились к сидящим, юноша осмотрел того и другого, и в этот момент Палыч указал ему веткой на Георгия Ипполитовича. Тот понимающе кивнул, усадил женщину рядом с дядей Жорой, пожав ей незаметно руку и направив ладонь к колену старика, а сам направился к Палычу и молча сел рядом. Они ни словом не обмолвившись, поняли друг друга.

- Ты уснул, что ли, Егор? Пригрелся тут на солнышке… - проговорила женщина, чуть тронув Ипполитовича за колено. – Это я, Лида. Не узнаёшь, что ли?

Дядя Жора встрепенулся и поймал её руку в свою.

- Да, задремал немного… Здравствуй, Лидусь… Славный сентябрь в этом году. Тёплый. А птицы утром поют, как в мае…

- Ну, ты мне в очередной раз зубы-то не заговаривай, - она едва коснулась его одежды ладонью. – Ишь, как вырядился! Впечатление хочешь произвести?.. Зачем звал? Соскучился по грехам молодости? Камни по Экклезиасту собираешь?

- Избави Бог, Лидусь!.. Тут кинулся в интернете искать, кто из одноклассников теперь на связи, и на тебя вышел. Думаю: недалеко. А вдруг Лидка заедет? Встретимся. Друзей вспомним…

Лидия Дмитриевна лукаво хохотнула:

- А ты не меняешься Жор… Всё такое же трепло!.. Скольких жён поменял, детей по миру разбросал, а всё не угомонишься… Я же всё про тебя знаю. Не мучайся, спрашивай, что хотел?

- Извиниться хотел…

- За что? За Вальку на выпускном? Так это она тебя увела, а не ты её! Из-за Сашки, с которым я танцевала?.. А ты, разбойник, выследил, в парке меня догнал, когда мы уже домой шли. И не было у меня с ним ничего, с Сашкой… И зря ты его тогда ударил… И меня ударил зря… Я бы и так тебе отдалась, любила тебя, дурочка… Ах, какая же я дура была!.. Да и ты не лучше!.. Уехал, пропал… Испугался, что посажу? Или женю на себе? Дурак ты дурак непутёвый!.. А Сашка-то преданней тебя оказался. Сына твоего принял. Как своего с другими растил… Никогда ни слова грубого, ни намёка… Эх, ты Жорик, Жорик…

- Где он, Сашка? – осторожно спросил Георгий Ипполитович.

- Так умер. Года три назад. Инфаркт, как и положено настоящему мужчине. Болел не за деньги, а за производство. За матерей, за детские сады, за справедливость… А ты чем болеешь, Егор? Что-то голос у тебя какой-то слабый. Не астма, случайно?

- И астма тоже… Гипертония… Поджелудочная… Курить бросил.

- Полный букет! Ну, живи, мучайся… А я вот внука тебе привела, - кивнула в сторону полями шляпы Лидия Дмитриевна. – Посмотри, какой красавец!.. Егор, иди сюда, поздоровайся с дедом!

Молодой человек встал со скамейки Палыча и сделал три шага вперёд.

- Егор, - представился он, взяв двумя руками ладонь дяди Жоры в свои руки и потряс её с совершенно искренней радостью на лице. – Очень, очень рад. Я столько о вас от бабушки слышал. И вот… теперь… Спасибо, что пришли!

- Это вы пришли, а не я, - всхлипнул Георгий Ипполитович. – Вам спасибо…

- Ну, распустили нюни, мужичьё… Соберитесь!.. И давайте двинем куда-нибудь в ресторан! Выпьем за встречу, за знакомство… Есть у вас тут рестораны? - махнула зонтиком Лидия Дмитриевна. – Такое раз в жизни бывает!

Тут Палыч встал и пришел на помощь:

- Есть у нас… Здравствуйте… «Мидийное место»… Средиземноморская кухня. Я могу столик заказать по телефону!

- Это ещё кто?! – повернула к нему голову с битловскими очками Лидия Дмитриевна.

- Павел Павлович, - встрепенувшись, представил Палыча Георгий Ипполитович. – Мой хороший сосед.

- А-а… Собутыльник… Ну, что ж? Заказывайте стол! Гулять так гулять! Принимающая сторона платит!

Она подала внуку руку, а внук незаметно подмигнул Пал Палычу.

Когда все сели в просторную машину Егора, стариков разместили вместе на заднем сиденье, и о чём они там шёпотом говорили, Палычу с Егором слышно не было. На переднем сиденье говорили о своём:

- Давно с бабушкой такое?.. – и Палыч приложил пальцы к глазам.

- Да как дед Саша помер… - ответил Егор. – А с дедом Жорой - давно?

- Также, похоже… Катаракта. Уж года три, как ничего не видит.

- Вообще?

- Говорит, что вообще! Ему Алиса одному жить во тьме помогает.

- Какая ещё Алиса?.. А-а, понял… Вот дед даёт, продвинутый… Да она и баба-Лида та ещё дама! Наслушаетесь ещё!.. Знаете, Палыч, а давайте я вам адресок одного медицинского центра подкину, - сказал Егор. – Может, они с бабушкой договорятся операции вместе сделать. Теперь вроде у них и смысл на мир посмотреть появился… А так её одну не уговоришь…

- Интересное предложение… - улыбнулся Палыч. – Наша медицина на месте не стоит… Чем чёрт не шутит!..

- Если опять не подерутся! – улыбнулся и Егор. - Всё-таки лет шестьдесят не виделись… У каждого накопилось…

***

Больше и рассказывать нечего.

Разве о том, что, когда Пал Палыч приходит к Георгию Ипполитовичу и Лидии Дмитриевне в новую квартиру и привычно натягивает на носки дежурные бахилы, чтобы не испачкать следами зеркальный паркет, хозяйка приглашает мужа посмотреть, как Палыч легко с этим справляется.

- Видишь, Жора, и живот ему совсем не мешает. И из карманов при этом табак не сыплется. А за тобой вечно приходится заново пылесосить… Где твоя совесть, скажи?