Районная комиссия

В Берёзовке новости распространялись быстро. Если утром у кого-нибудь сбегала корова, к обеду вся деревня уже знала, куда она направилась, зачем и с кем её там видели.

Только происшествия с дядькой Матвеем никто не мог предсказать заранее. Они всегда начинались с самого обыкновенного дела и заканчивались так, что даже самые словоохотливые соседи сначала молчали, а потом спрашивали:
— Как?

Сам Матвей происшествиями их не считал.
— Подумаешь, — говорил он, пожимая плечами. — Оно само так вышло.
Его жена Марфа придерживалась другого мнения. За тридцать два года семейной жизни она научилась определять размер бедствия по тому, кто приводил мужа домой.

Если Матвей возвращался сам, можно было спокойно подавать ужин. Если его сопровождал сосед — следовало доставать зелёнку.
Если привозил председатель — готовиться возмещать ущерб. А если у калитки появлялся участковый, Марфа первым делом выясняла, что пострадало: закон, хозяйство или только его выходной. И лишь потом решала, какой гостинец отнести ему за беспокойство.

В тот вечер Матвея привёз председатель.
Служебная чёрная «Волга» остановилась возле калитки. В Берёзовке такая машина была одна, и принадлежала она председателю.
Он вышел первым — в ватнике и в старых Матвеевых сапогах. Затем из машины появился сам Матвей: босой, в мокрой одежде, перепачканной тиной, и с большим белым гусаком под мышкой.

Гусак выглядел лучше всех. Марфа окинула всю троицу взглядом и сказала:
— С гуся вода, а с Матвея — хоть огород поливай!
Увидев их, дворовый пёс Трезор поднялся с крыльца, немного подумал и ушёл за дом.
Марфа отложила полотенце, которым вытирала посуду.

— Что произошло?
— Спроси у него, — сказал председатель, кивнув на Матвея.
— Да ничего особенного, — ответил Матвей. — Небольшая производственная заминка.
Гусак вытянул шею и зашипел.
— Молчи, окаянный. Из-за тебя люди ужинать опаздывают.

Председатель открыл заднюю дверцу автомобиля, достал мокрый пиджак и оторванный рукав.
— Завтра сам пришьёшь, — сказал он Матвею.
Потом посмотрел на Прохора у него под мышкой и передал вещи Марфе.
— Нешто я отказываюсь? — ответил Матвей. — Высохнет — пришью. Сейчас ткань слабая, расползётся.

Председатель опустил взгляд на старые резиновые Матвеевы сапоги, в которых сам стоял.
— А мои нашли?
— Только один.
— А второй?
Матвей посмотрел на гуся.
— Второй, Петрович, таперича на дне. Как пруд высохнет — найдём.

Председатель развернулся, молча сел в машину и завёл мотор.
— Ты чего сразу уезжаешь? — крикнул ему вслед Матвей.
— Марфа картошки наварила!
Машина резко тронулась и скрылась за поворотом, оставив после себя столб пыли.

Марфа занесла пиджак и рукав в дом, потом посмотрела на мужа.
— Заходи.
— А этого куда?
— Я так поняла, это твоя производственная заминка. Вот сам и решай.
Матвей поставил гусака на землю. Тот оглядел двор, подошёл к корыту, из которого куры клевали зерно, и расположился возле него, будто всегда здесь жил.
Трезор выглянул из-за угла, увидел нового жильца и снова исчез.

— Руки мой и заходи, — сказала Марфа. — Картошка стынет.
Матвей обмылся возле бочки, переоделся и сел за стол.
Марфа поставила перед ним тарелку с горячей картошкой, солёным салом с чесноком и огурцами, покрытыми зонтиками укропа. Потом поставила на плиту чайник, но сама напротив не села.

— Ну, рассказывай.
— А чего тут рассказывать? — Матвей взял ломоть хлеба и откусил.
— Комиссия приехала, всё осмотрела и уехала. Что тут ещё добавить.
Марфа посмотрела на его босые ноги, потом на мокрый председательский пиджак, оставленный возле двери.

— Начинай с утра. Как всё было?
Матвей вздохнул, отложил хлеб и начал:
— Утром в колхозе районную комиссию ждали. Ну, ты про неё знаешь. Должны были ферму осмотреть, кормовой склад и новый доильный аппарат. Тот самый, который неделю работал исправно, а накануне вечером возьми да и сломайся.

Петрович с самого рассвета по двору ходил, словно заведённый. Всё ему не нравилось. Дворник дорожку плохо подмёл.
— Так он её с рассвета три раза подметал, — сказал я. — Ветер каждый раз обратно намёл. Тут либо дворника ругать, либо ветер увольнять.
Телята недостаточно бодрые.
— Ну так они же только проснулись, Марфа. Утром у всех морды помяты, даже у районного начальства.
Потом Петрович увидел над конторой выцветший лозунг. По нему мы план ещё три года назад выполнить обещали.
— Снимите, — говорит. — Не позорьтесь.

А я возле мастерской на чурбачке сидел, новый черенок к лопате прилаживал. Тот самый, который давеча обтесал.
Подходит Петрович:
— Есть для тебя простое поручение.
Я нож отложил и отвечаю:
— Простое — энто хорошо. Сложные у вас обычно уже до меня испорчены.

— Видишь Прохора?
Посреди двора гусак стоял. Белый, важный, за всеми наблюдал, будто его самого из района прислали.
Прохора-то я давно знал. Жил он у нас при птицеферме, но за оградой не сидел — птичницы выпускали его во двор, потому как сторож из него был надёжнее любого пса.

Я ещё раньше приметил: особенно не любил он начищенную обувь. Чего ему на неё так злиться — не знаю. Может, своё отражение видел и думал, что второй такой же оглашенный гусак явился. Только в сапогах и при должности.

Месяц назад районный ветеринар приезжал поголовье проверять. Вышел из машины — сапоги блестят, аж солнце от них зайчиками по двору пустило. Прохор их сразу приметил, шею вытянул и пошёл навстречу. Вроде как встречает.

Ветеринар сперва не понял, чего ентот оглашенный задумал. Потом смекнул, что дело нечисто, и начал отступать, прикрываясь папкой. Так до телеги и допятился, глаза вылупил, усами шевелит. Ей-богу, как рак. На колесо вскочил, а Прохор внизу стоит, словно на дозор встал, сапоги караулит.

Я его быстро зерном отвёл. Ветеринар слез, штаны отряхнул и сказал, что птица у нас излишне активная. А Петрович после этого распорядился во время официальных мероприятий Прохора запирать.

Вот и в то утро показывает на него:
— Поймай гуся, отведи в старый сарай и закрой дверь. И больше ничего не делай.
Я даже нож положил.
— Как это — ничего?
— Именно так. Не белить, не чинить, не переставлять.
— А ежели он не пойдёт?
— Уговори.
— Евоная натура уговоров не понимает.
— Тогда отнеси. Только чтобы к приезду комиссии его во дворе не было.

Поймал я Прохора без особого труда. Насыпал зерна в миску, дождался, пока энта нечисть подойдёт, и схватил обеими руками.
Он, конечно, возмутился. Но недолго.
Отнёс я его в старый сарай. Там прохладно, на полу солома лежит. Воды поставил, еды оставил.
— Посидишь до вечера, — говорю. — Подумаешь над поведением. Ты, Прошка, хоть и птица, а коллектив позоришь.

На этом поручение я выполнил.
Хотел вернуться к своей лопате, но ночью дождь прошёл, и между конторой и фермой грязь развезло. Комиссии либо через весь двор обходить, либо приличную обувь пачкать. Гости всё-таки из района, встречать их надо как положено.

Постоял я возле лужи, прикинул, что к чему. Потом на старый сарай обратил внимание. Нижние доски на задней стене там давно подгнили. Всё равно зимой сарай разбирать собирались. Выбрал я три самые крепкие, гвозди вытащил из них и через грязь уложил.
Получилась аккуратная дорожка.

Сам по ней несколько раз прошёл, прочность проверил. Добротно получилось, Марфа. Культурно. Человек идёт — и сразу чувствует заботу о районном начальстве.
Чувствую: кто-то за мной наблюдает. Поворачиваюсь к сараю, а из щели в стене Прохор за мной приглядывает.

— Не гляди, — говорю. — Это для людей.
К десяти часам солнце вышло. Двор подсох, стены конторы засветились. Со стороны фермы трижды грохнуло железом, а следом заработал доильный аппарат. Потом оттуда механик вышел с кувалдой.

— Сразу видно, — сказал я Петровичу, — человек к технике подход знает.
Комиссия около полудня приехала.
Из районной машины вышли трое мужчин и молодая женщина с папкой. Вид у них важный: морды холёные, руки чистые, а куда ступить — председателя спрашивают.
Петрович встретил их возле конторы. Костюм надел тёмный, сапоги новые начистил — облака отражались. Стоит, улыбается, чуб рукой поправляет.

Я в стороне держался. Мешать не хотел. Смотрел только. К тому же Петрович перед самым приездом ещё раз велел мне ничего не трогать.
Проверяющие сначала ферму осмотрели, потом телятник. Вроде довольные остались. Доильный аппарат включился с первого раза — всё как по науке. А вот выключать его пришлось через общий рубильник. Чёрт его таскай, что за техника. Женщина обошла аппарат кругом и что-то в папку записала.

Потом все к кормовому складу пошли.
Возле грязного участка Петрович увидел доски и остановился.
— Откуда они здесь?
— Так это… дорожка, — объясняю. — Чтобы районное начальство в чистой обувке по грязи не шлёпало.
Петрович медленно повернулся к старому сараю. А в задней стене щель темнеет.
— Ты оттуда их взял?
— А откедова ещё? Не из конторы же полы снимать.

И тут из сарая белая голова показалась.
Прохор двор осмотрел. Сначала начальство заметил, потом его взгляд пал на Петровичевы сапоги.
— Матвей, — тихо сказал Петрович.
— Вижу.
— Убери его.
— Таперича попробуем.

Пошёл я Прохору наперерез. Он меня обогнул и прямо к председателю направился. Идёт быстро, гордо, шею вытягивает, глаз с Петровича не сводит. Петрович увидел стремительно надвигающегося Прохора и начал пятиться. Прохор ещё шаг прибавил. Шлёпает лапами по грязи и гогочет. Идёт важно, грудь колесом, словно птицеферма принадлежит ему вместе с прилегающими землями.

— Он всегда так встречает гостей? — спросила женщина с папкой.
— Нет, что вы, — ответил Петрович, не глядя на Прохора. — Обычно смирный. Сегодня, видно, не в духе.
— Да в духе он, — говорю. — Он сапоги ваши приметил. Ему блеск не нравится.

Петрович посмотрел на меня так, будто запереть с утра следовало не гуся.
— Матвей, лови его!
Попытался я Прохора сзади схватить, а он развернулся и за руку меня ущипнул. Да так больно, аж слезу вышибло.
— Ах ты нечисть пернатая!

Я пытался его схватить, но он бил крыльями и всё время выворачивался. Прохор немного подлетел и опять к Петровичу кинулся.
Тот не выдержал и побежал.
Комиссия возле дорожки осталась. Стоят, смотрят. Видать, в районной инструкции про гусей отдельного пункта не предусмотрели.

Я следом бросился и кричу:
— Не бегай, Петрович! Он же думает, что ты боишься!
— Я его и так боюсь!
— Тогда вида не показывай!
— А как?
— Беги уверенно, словно на пробежку вышел.

Петрович контору обогнул и к пруду направился. Прохор за ним, я следом — так гуськом и бежим. У воды берег ещё не высох, грязь кругом.
Петрович в жиже вязнет, один сапог с ноги соскочил, но он даже не остановился.
Бежит в одном сапоге, на ходу оборачивается. Про второй и думать забыл. Оно и понятно: сапог новый купить можно, а себя нового где возьмёшь?

Понимаю — не догоню. Ситуацию надо было спасать. Я снял свой сапог, размахнулся и бросил, чтобы Прохора отвлечь. Прохор шарахнулся в сторону и продолжил бежать.
Сапог о землю ударился, отскочил и в пруд улетел. Только пузыри и пошли.

— Твой сапог! — крикнул Петрович.
— Сапог не председатель. Потом достанем! Держись, Петрович!
Прохор на мгновение остановился и голову к пруду повернул. Значит, отвлёк. Тут я его сзади настиг и обеими руками поперёк туловища схватил.
— Всё, Петрович! Поймал!

Председатель решил, что опасность миновала, остановился возле самого берега, чтобы отдышаться, и повернулся к нам.
Пока мы к пруду бежали, комиссия всё-таки пошла следом и теперь стояла поодаль на берегу.

А Прохор в моих руках крыльями бьёт, шею вытягивает. Раз и дотянулся до председателя и вцепился в рукав пиджака. Петрович пиджак на себя тянет. Я гуся удерживаю. Пиджак затрещал по швам. Видать, ткань слабая оказалась.
— Отпусти его! — закричал председатель.
— Кого?
— Гуся!
— Так я ж его только поймал! Тогда он тебе весь пиджак снимет!
Петрович дёрнул сильнее, и рукав пополз по шву.

Петрович отлетел назад, поскользнулся и спиной в пруд упал. Я одной рукой всё ещё Прохора держал, а другой попытался председателя за руку поймать. Под ногами глина поехала — и я следом в воду свалился.

Прохор крыльями хлопнул, вывернулся у меня из рук, плюхнулся в воду и поплыл к середине пруда, словно всё происходящее его больше не касалось.
Женщина папку к груди прижала. Один мужчина отвернулся, второй лыбился, словно в цирке, третий в кулак закашлял.

Смеяться первым никто не решался. Ситуация, конечно, вышла щекотливая.
Петрович из воды поднялся. С волос тина течёт, в одной руке оторванный рукав. Второй сапог он в пруду оставил. Вид у него уже был не председательский, а общеколхозный.

— Не шевелись, — говорю. — Сейчас дно ногой проверю. Может, сапог найду.
Он на меня посмотрел и отвечает:
— Ничего больше не проверяй. На сегодня хватит.
Первый его сапог потом в грязи нашли, крепко так завяз. Второй так и остался в иле на дне. Свой второй сапог я тоже снял: нельзя в одном ходить, примета плохая. А Петровичу я свои старые отдал — те, что в мастерской держал.
Неудобно как-то вышло, всё-таки начальство.

Комиссию в клуб повели чай пить.
Проверка, между прочим, без серьёзных замечаний закончилась. Перед отъездом комиссия составила акт. Петрович успел его прочитать и потом мне пересказал: помещения фермы содержатся удовлетворительно, техника требует ремонта, а содержание домашней птицы надо взять под особый контроль.

Прохора ближе к вечеру поймали. Он в соседском огороде горох клевал.
Петрович видеть его больше не пожелал, велел мне забрать гусака домой, а самому до понедельника в колхозе не показываться.

— Вот и вся история, — закончил Матвей и потянулся за салом.
Марфа выслушала его, не перебивая. Матвей доел картошку и сел возле печи в сухих штанах. Прохор стоял во дворе возле корыта и пил воду из лужи.

— Значит, председатель велел тебе только запереть гуся? — уточнила Марфа.
— Запер. Всё как договаривались.
— А доски зачем снял?
— Говорю же, людям дорожку сделал. Они же из района приехали, не чёрт-те куда. Им ходить культурно положено.
— Через эту дыру гусь и вышел?
— Вышел.
— А кто её сделал?

Матвей помолчал и почесал подбородок.
— Тут, Марфа, вопрос сложный. Дыру сделал я. Но вышел-то он по собственной воле, я его не просил. Во дворе залаял Трезор.

Через минуту в дверь постучал председатель. Он стоял на крыльце в старом ватнике и в руках держал сапог. За калиткой урчала «Волга».
Матвей вышел на крыльцо.
— Неужто сапог нашли?
— Только твой. Рыбак сетью вытащил.
— Ну вот теперь снова пара.
— А твой не зацепил?
— Нет.
— Значит, поглубже лёг.

Председатель поставил Матвеин сапог возле крыльца.
— Завтра в восемь придёшь в контору.
— А говорил, до понедельника не показываться.
— Передумал. Будешь ремонтировать сарай.

Матвей посмотрел на Прохора.
— А евоного куда?
— Возьмёшь с собой.
— Петрович, ты подумай. Он же опять кого-нибудь встретит.
— Посадишь его внутрь и заколотишь все доски.
— А дорожка как же?
Председатель закрыл глаза и потёр лоб.

Марфа выглянула.
— Заходите на ужин.
— Спасибо, не могу, — ответил председатель. — Ещё работа есть. Верните мой пиджак.
— Так я починю! — обрадовался Матвей. — Ты не сомневайся. Пришью — лучше прежнего будет. Добротными нитками, не то что были.
Председатель посмотрел на него, потом на кривую калитку, которую Матвей ремонтировал прошлой весной.
— Нет, — сказал он. — Пиджак я тебе не доверю: он импортный.
Марфа вынесла пиджак и оторванный рукав. Председатель забрал вещи, сел в «Волгу» и уехал.

Матвей проводил его взглядом и поднял сапог.
— Обижается, — сказал он Марфе. — А комиссия-то хорошо прошла.
— Хорошо?
— Конечно. Всё посмотрели, чай попили, замечаний почти нет. Подумаешь, искупались немного. Не комиссия же купалась. Может, они решили, что так и задумано. Интеллигенция спектакли любит. Трезор снова показался из-за угла, посмотрел на Матвея и в третий раз за день ушёл за дом.