Серое мерцание II

Быть может, однажды
Свет в конце норы померкнет,
Сгубят тебя когти огромной лапы
Или ядовитые дары данайских гигантов.

Вновь и вновь, снова и снова
Приветствуешь базилевса эшафота,
Выбираясь из одной норы,
Чтобы быть брошенным в другую.

Бездумно пасёшься под мудрым взором овчара
И добрым рычанием его кербера,
Или проклинаешь княжество лжи,
Когда первый факел падает на солому.

Смахиваешь пылинку с колонны
Дворца верной жизни из росы пустынного полдня,
Пока невидимая трещина пронизывает
Фундамент из тысячи и одного черепов.

Читаешь ветхие тома, сочась гордыней,
Остерегаясь искры понимания —
Ведь даже влажное болото себялюбия
Может стать погребальным костром.

Прячешься, век за веком,
От потопа всеблагой обиды
И от шести миллионов пуль
С надписью «Самому родному и любимому».

Две, четыре, шесть, восемь ног,
Руки, крылья, лапы, плавники,
Так много форм и так мало времени,
Чтобы успеть понять хоть одну.

Склизкая глина, поедающая сама себя,
Или незримое мерцание, хищное до цветной суеты,
Снова и снова извергаются в холодный мир,
Требующий так много, чтобы дать так мало.

И, сидя в уютной, добротной норке
Среди пищащих, тёплых отпрысков,
Пожёвывая недельную падаль,
Ты чувствуешь это.

И, лёжа на сдобренной клопами койке
В каменном, исцарапанном кубе,
Ловя лицом солнце сквозь круг решётки,
Ты чувствуешь это.

И, тщетно зажав рукой сквозную рану,
Чувствуя спиной тепло утекающей жизни
В тени десятков мелькающих над тобой ног,
Ты чувствуешь это.

Как глупо и наивно было чахнуть
Над златом подземелья снов,
Но ты, вы, мы обречены на вечность этой глупости —
Именно это и чувствуешь.

Скрипит колесо вечного самообмана,
Крутимое мириадами цветных осколков пустоты,
Под бесконечно жестоким и добрым взглядом —
Твоим взглядом.