Поэма

На всесоюзном конкурсе поэзии 30 января 1932 года в Москве, победил Казимир Сусликов со своей поэмой «У». Поэма состояла из одной буквы. После торжественного её прочтения в зале молчали. Все ждали продолжения. Продолжения не было. Казимир Сусликов гордо стоял на сцене в сером пиджаке, держал руки за спиной и смотрел куда-то поверх голов.
- Это всё? - наконец спросил кто-то из задних рядов.
Казимир медленно повернул голову.
- Всё.
В зале стало ещё тише.
Председатель жюри Борис Моисеевич Грыжа поправил очки.
- Позвольте уточнить... Автор сознательно остановился на этой букве или есть связь с номером алфавита?
- Я не останавливался, - ответил Сусликов. – Я прочувствовал.
Это произвело сильное впечатление.
Грыжа снял очки, протёр их платком и снова надел. У одной из членов жюри задрожали губы. Она была молодой поэтессой и последние три года писала преимущественно о луне, женской душе и невозможности вернуться в те места, где когда-то цвела сирень. Она первой поняла масштаб случившегося и захлопала в свои крохотные ладошки, отчего все остальные тоже захлопали. Через семь минут оваций решение жюри было принято единогласно. Казимир Сусликов получил главный приз - хрустальную статуэтку в форме коня Пегаса, но сложенного четыре раза в квадрат. Вручая награду, Грыжа пожал ему руку.
- Вы совершили невозможное.
- Что именно?
- Вы ничего не сказали, но сказали больше, чем можно было бы сказать.
- Именно, - ответил Сусликов. – Вы ухватили самую суть моей поэмы. Покорно благодарю-с.
Через два дня статьи о многогранности Сусликова появились в трёх литературных журналах, пяти рецензиях и одном интервью с председателем жюри. А ещё через неделю критики обнаружили в «У» влияние позднего авангарда, раннего постсимволизма, дадаизма, экзистенциальной лирики и, неожиданно, древнерусской духовной традиции. А через месяц один известный профессор написал огромнейшую статью о поэме Казимира Сусликова «У», которую мы, по уважительным причинам, приводим в изрядном сокращении.


К проблеме трансцендентального «У»: опыт герменевтической реконструкции поэмы Казимира Сусликова

Поэма Казимира Сусликова «У», представленная читателю в своей окончательной редакции как графически изолированная единица русского алфавита, представляет собой редчайший случай художественного произведения, в котором минимизация материального носителя совпадает с максимизацией интерпретационного пространства. Уже сама графическая лаконичность текста заставляет нас обратиться к Канту. Вопрос, поставленный «У», не сводится к тому, что означает произведение. Более фундаментальным является вопрос: каким образом возможно значение произведения при отсутствии высказывания? Именно здесь обнаруживается кантовская проблематика. Если чувственность предоставляет нам предмет, а рассудок организует данный материал посредством понятий, то «У» осуществляет радикальный разрыв между этими двумя уровнями: предмет дан, но понятие ещё не сформировано. Читатель сталкивается не со смыслом, а с чистой возможностью смысла. В этом отношении «У» представляет собой своего рода литературный ноумен. Мы его видим. Мы его читаем. Но что именно мы читаем - остаётся принципиально недоступным. Именно поэтому попытка интерпретатора определить содержание поэмы неизбежно оказывается актом насилия над текстом.

Однако было бы ошибкой считать «У» исключительно произведением новейшего авангарда. Его генеалогия значительно глубже. Если обратиться к Софоклу, обнаружится неожиданная параллель. Трагический герой Софокла существует внутри ситуации, смысл которой превосходит его собственное знание. Эдип действует, расследует, задаёт вопросы - и тем самым постепенно приближается к истине, которую не способен вынести. У Сусликова происходит обратное. Автор не задаёт ни одного вопроса. Он оставляет нам «У», и тем самым заставляет нас стать Эдипом. Тут мы и начинаем расследование. Мы ищем скрытую структуру. Мы предполагаем биографический подтекст. Мы устанавливаем интертекстуальные связи. Мы ищем отсылки к Пушкину, Хлебникову, Бродскому, Канту, Эйнштейну и, в конечном счёте, к самим себе. Но чем дальше мы продвигаемся, тем очевиднее становится: преступление, которое мы расследуем, заключается в самом факте нашего стремления найти преступление.

В этом отношении «У» глубже «Царя Эдипа»: у Софокла существует ответ, который герой ещё не знает; у Сусликова ответа нет потому, что само требование ответа оказывается предметом сатиры. Особого внимания заслуживает соотношение «У» с пушкинской традицией. Ранний Пушкин ещё сохраняет веру в слово как в непосредственный инструмент выражения. Между переживанием и его языковым оформлением существует напряжение, но существует и надежда на преодоление этого напряжения посредством точности речи. Сусликов идёт дальше. Он устраняет речь. Остаётся только то, из чего речь может возникнуть. «У» оказывается не словом, а предсловом. Если Пушкин стремился найти точное слово для уже пережитого, то Сусликов предоставляет читателю саму возможность возникновения слова и отказывается сопровождать её дальнейшими указаниями. В этом смысле «У» можно рассматривать как своего рода пушкинский нулевой цикл.

Мариенгоф, напротив, заставляет нас обратить внимание на автономию языка. В его поэзии слово способно вступать в сложные отношения с историческим временем, пространством, памятью и самим субъектом. У Сусликова язык доходит до предела автономии. Слово исчезает. Остаётся буква. Но именно здесь возникает парадокс: чем меньше язык сообщает непосредственно, тем больше он начинает зависеть от сознания читающего. «У» поэтому нельзя считать молчанием. Молчание - отсутствие речи. «У» - наличие речи, доведённое до минимально возможной степени. Это принципиальное различие.

Особенно плодотворной представляется попытка сопоставить «У» с физикой Эйнштейна. В классическом понимании объект существует независимо от наблюдателя. Однако после революции относительности наблюдение перестаёт быть нейтральной операцией: описание явления зависит от системы отсчёта. Сусликов переносит этот принцип в область лирики. «У» не имеет единственного положения в смысловом пространстве. Для одного читателя это начало слова «ужас». Для другого - «утро». Для третьего - «утопия». Для четвёртого - просто буква. Следовательно, содержание поэмы определяется системой отсчёта наблюдателя. Можно сказать: смысл «У» относителен. Но и это ещё не всё.

В литературной физике Сусликова существует и своеобразный принцип сохранения энергии: смысл не исчезает, а лишь переходит из текста в читателя. Чем меньше энергии затрачивает автор на производство слов, тем больше работы вынужден выполнить интерпретатор. Отсюда понятна почти скандальная реакция академического сообщества на произведение. Один критик написал о «глубокой экзистенциальной тревоге». Другой увидел в нём протест против семантической избыточности позднего капитализма. Третий обнаружил христианский подтекст. Четвёртый - критику патриархальной структуры русского алфавита. Пятый вообще заявил, что буква «У» символизирует утрату субъекта в постисторическую эпоху. Шестой обнаружил в вертикальной графике буквы скрытую полемику с европейской архитектурой позднего барокко. «Однако, — писал другой исследователь, - нельзя забывать, что буква была произнесена, а не только увидена. Это обстоятельство полностью меняет нашу методологию». И началась война школ вокруг одной буквы. Но все они были правы. И все они ошибались. Это феноменально! Потому что именно здесь всем следовало бы обратиться к Карлу Ульриху фон Штейнбаху - автору фундаментального, хотя и незаслуженно забытого исследования «О начальных фонемах как формах доонтологической субъективности». Штейнбах вводит понятие предикативной пустоты, под которым понимается состояние знака, ещё не включённого в окончательную систему высказывания. «У», согласно Штейнбаху, представляет собой не знак определённого смысла, а приглашение к смыслу. Если эта гипотеза верна, то Сусликов совершает не сокращение стихотворения. Он совершает его онтологическое обнажение. От стихотворения остаётся то, что обычно предшествует стихотворению.

Буква.

Звук.

Возможность.

Ожидание.

И читатель.

Возможно, именно поэтому «У» оказывается ближе всего к трагедии Софокла: и там, и здесь человек оказывается перед чем-то, смысл чего превосходит его способность дать окончательное определение. Но если Софокл показывает трагедию человека, который слишком много узнаёт, Сусликов показывает трагедию человека, который слишком много хочет понять. В этом заключается главный парадокс произведения. Поэма «У» кажется пустой только до тех пор, пока мы рассматриваем пустоту как отсутствие. Если же рассматривать пустоту как пространство возможного, то «У» становится одним из наиболее насыщенных произведений современной русской поэзии. Перед нами уже не буква. Перед нами - граница между знаком и смыслом. Между автором и читателем. Между мыслью и её выражением. Между тем, что сказано, и тем, что мы заставили сказанное значить. И всё же после пятидесяти двух страниц анализа остаётся один вопрос, который невозможно обойти: что же всё-таки хотел сказать Сусликов? На этот вопрос автор ответил кратко:
- У.
Именно поэтому рецензент вынужден признать: поэма «У» не поддаётся интерпретации. Она поддаётся только чтению. А чтение, как известно, является формой ответственности. Следовательно, ответственность за смысл произведения несёт не автор.

ЕЁ НЕСЁТ ТОТ, КТО ПРОЧИТАЛ!

В этом и состоит величайшая дерзость Казимира Сусликова. Он написал всего одну букву - и заставил литературную критику написать за него всё остальное.

«Из Литературного вестника, № 2, 30 февраля 1932 года».

Спустя несколько месяцев на очередном конкурсе молодой поэт представил публике произведение «Ъ». Критики встретили его сдержанно, но заинтересованно. Один из них уже назвал твёрдый знак «логическим продолжением сусликовского предсловесного периода», а другой заметил, что автор, вероятно, совершил ещё более глубокий шаг - от возможности смысла к невозможности его произнесения. «Если Сусликов осуществил предсловесную редукцию субъекта, то «Ъ» демонстрирует постфонетическое сопротивление языка самому акту произнесения», - писал кто-то из критиков. Со временем возник литературный раскол: сусликовцы считают «У» вершиной минимализма. Твёрдознакисты заявили, что «Ъ» глубже, поскольку «У» всё-таки является гласной и тем самым сохраняет зависимость от фонетического бытия. Но третьи пошли ещё дальше и написали «Ь», заявляя, что мягкость - это новая форма сопротивления. Не удивительно, что появились и четвёртые, которые выступили с «Ы», потому что считают её недостаточно осмысленной буквой для предыдущих школ. И теперь мы имеем то, что имеем. Великое разнообразие форм и течений в русской, и не только, словесности.