Фальшивый реализм

Автор, взявшийся критиковать искусство, входит в зал и провозглашает: «Долой лакировку! Даёшь голую правду! Хватит этих причёсанных красавчиков, этих стерильных битв, этих чищеных-перечищеных средневековых зубов! Покажите мне жизнь! Настоящую! Грязную, страшную, рваную!»

Браво, борец. Какая смелость. Какая глубина.

Сцена первая. Кино.
Режиссёр «снял правду». Герой не бреется неделями, у него течёт из носа, он хромает на гниющую ногу, воняет потом и не умеет говорить красиво. Вместо монолога — мычание. Вместо подвига — трусливое бегство. Вместо красивой смерти в бою — дизентерия в сточной канаве.

Наш ценитель смотрит десять минут. Потом нервно ёрзает. Потом достаёт телефон. После сеанса выносит вердикт: «Ну, это перебор. Неискусно. Скучно. Не зацепило. Где душа? Где глубина?»

Оказывается, «голую правду» он хотел не всю. А дозированную. Такую, чтобы чуть-чуть щипало, но не резало. Чтобы было «жёстко», но «эстетично». Чтобы вечером было о чём поговорить с такими же ценителями за бокалом недорогого красного.

Сцена вторая. Выставка.

Художник вывесил портрет старухи. Без морщин старых женщин не бывает. Без брылей — неинтересно. Без выцветших глаз и трясущихся рук — неправда. Всё как в жизни. Правда, до костей.

Ценитель останавливается, морщится. «Мрачно», — говорит он. «Депрессивно». «Зачем мне это вешать дома?»

Ах, простите. Вы хотели правду для других». Чтобы кто-то другой её смотрел и двулично кивал; «Как красива старость! А вот насчёт того, чтобы у вас дома эта картина висела — там пусть висит обнажённая девушка с идеальной кожей. Для вдохновения. Для правды другого рода.

Сцена третья. Спектакль.

Актёр играет алкоголика. Не подкрашенного, не благородного, с мокрыми штанами, с трясущимися руками, с гнилыми зубами, видимыми сквозь кривую усмешку, с запахом, который чувствуют первые ряды. Никакой трагедии. Никакой «сломленной души». Просто гниющий человек.

Ценитель не выдерживает антракта. «Какой негатив», — шипит он. — «Где луч надежды? Где намёк на то, что он был хорошим отцом?»

Но, правда, в том, что он им никогда не был. И это неудобно. Слишком голо.

Финал.

Любитель «голой правды» на самом деле НЕ ВЫНЕСЕТ её. Он выносит лишь её идею. РАЗГОВОРЫ о ней. Ритуал поклонения перед ней — не приближаясь к ней, а так,  — наблюдая издалека.
Потому что настоящей голой правде не нужны ценители. Она требует МУЖЕСТВА от тех, кто с ней сталкивается. А с мужеством у многих, как назло, проблемы.

Хотите  правду без запаха? Правду без рвотного рефлекса?
Правду, которую можно поставить на полку и забыть до следующего разговора «о высоком»?

Голую правду можно любить только в одном случае: когда она проступает в других, говорит не о вас лично, а о ком-то. И не требует от вас ничего, кроме облегчённого вздоха, что вас такое не коснулось.

А настоящая жизнь с её изношенными телами, немытыми лицами и негероическими мучительными смертями пусть остаётся там, где ей место — за вашей дверью. И в искусство вы тоже не захотите больше её впускать. Пусть хоть там останется светло и чисто.

Искусство — не зеркало, а, скорее, освежитель воздуха.

Правда — не лекарство ото лжи, а струпья, проступающие на теле человеческого общества, и вряд ли вы сможете созерцать это продолжительное время. Хотя... кто знает, может быть, вы носите на лацкане пиджака значок с надписью: «Я смелый, и не боюсь смотреть правде в глаза».

Только и ваши глаза, как назло, всегда чуть-чуть прикрыты или прищурены, и, зачастую, смотрят в противоположную сторону — на то, что доставляет вам, УДОВОЛЬСТВИЕ, а не ОМЕРЗЕНИЕ. В лучшем случае - лучше любоваться мастерски нарисованной обнажённой натурой, чем довольствоваться голой правдой.