Беседа шестая. Шекспир

О человеке, который увидел, что мир – это сцена


Прошла ещё одна неделя.

Молодые монахи медитировали на танец изменений. Они сидели под деревом бодхи, на камнях, в своих кельях – и наблюдали, как всё движется. Они замечали: дыхание приходит и уходит. Мысли приходят и уходят. Чувства приходят и уходят. Даже тело, которое казалось таким твёрдым и надёжным, – оно тоже менялось. Клетки умирали и рождались заново. Ничто не оставалось прежним.

В седьмой день, после вечерней молитвы, они снова собрались у дерева бодхи.

Ринчен сидел на своём месте. Солнце садилось, и последние лучи золотили его седые волосы. Рядом с ним лежала маска – простая деревянная маска, без лица. Гладкая, пустая. Он держал её на коленях, не глядя на неё.

Монахи сели вокруг него. Их стало больше – пятнадцать человек. Они сидели тихо, ждали.

Дордже заговорил первым:

– Учитель, ты принёс маску. Что она означает?

Ринчен поднял маску и показал её монахам.

– Эта маска, – сказал он, – напоминает нам о том, что мы все носим маски. Каждый день. Каждый час. Ты, Дордже, носишь маску послушного ученика. Ты, Лобсанг, носишь маску серьёзного монаха. Ты, Норбу, носишь маску самого младшего, который всё спрашивает.

Он помолчал.

– Мы все актёры. Мы все играем роли. И иногда мы забываем, что это – просто роли. Мы начинаем верить, что мы – это наша роль.

Он положил маску на землю.

– Сегодня я расскажу вам о человеке, который понял это лучше всех. Он жил на Западе, в стране, где театр был искусством. Но он увидел, что театр – это не только на сцене. Театр – это вся жизнь.

Он провёл пальцем по краю маски.

– Это история о человеке по имени Уильям Шекспир. И о том, как он сказал: «Весь мир – театр, а люди в нём актёры».

---

– Шекспир жил в Англии, – начал Ринчен. – Он был драматургом. Он писал пьесы для театра. Он создавал персонажей – королей и нищих, героев и злодеев, влюблённых и безумцев. Но он заметил нечто странное.

– Что? – спросил Лобсанг.

– Он заметил, что люди в жизни играют те же роли, что и на сцене. Только они не знают, что они играют.

– Как это – не знают? – спросил Норбу.

– Представьте, что вы смотрите пьесу, – сказал Ринчен. – Актер на сцене плачет. Вы знаете, что он не плачет по-настоящему. Это просто роль. Но если актёр сам забывает, что он играет, и начинает верить, что он действительно страдает, – что происходит?

– Он страдает, – сказал Церинг.

– Да, – сказал Ринчен. – Он страдает по-настоящему. Потому что он поверил в свою роль. Он забыл, что это просто игра.

Он помолчал.

– Шекспир понял, что большинство людей живут так. Они играют роли: отец, мать, воин, царь, нищий, монах. И они верят, что это и есть они. А на самом деле это просто роли.

– Но как же тогда узнать, кто я на самом деле? – спросил Дордже.

– Снять маску, – сказал Ринчен. – Увидеть, что ты – не роль. Ты – тот, кто её играет. Ты – не царь, не нищий, не монах. Ты – тот, кто надевает эти роли, когда они нужны, и снимает их, когда они не нужны.

Он поднял маску и показал её монахам.

– Смотрите. Эта маска – пуста. У неё нет лица. Она может стать кем угодно. Царём, нищим, монахом, воином. Но сама маска – это просто дерево. Она не царь. Она не нищий. Она просто маска.

– Значит, мы все – как эта маска? – спросил Гьялцен.

– Да, – сказал Ринчен. – Ты носишь маску «Гьялцен-монах». Ты носишь её с утра до вечера. Ты ходишь в ней на медитации, на молитве, на трапезе. Ты так привык к ней, что забыл, что это маска. Но если ты снимешь её – кто останется?

– Я не знаю, – сказал Гьялцен.

– Никто не знает, – сказал Ринчен. – Но когда ты перестаёшь играть роль, ты начинаешь быть тем, кто есть. И это – самое трудное. И самое важное.

Он помолчал.

– Шекспир писал о королях, которые теряют свои короны. О влюблённых, которые теряют свою любовь. О героях, которые теряют свою славу. И он видел, что когда они теряют свои роли, они не теряют себя. Они теряют только то, что они носили. А кто они на самом деле – остаётся.

– Это как смерть, – сказал Дордже. – Когда мы умираем, мы теряем тело, имя, память. Мы теряем всё, что носили. Но что-то остаётся.

– Да, – сказал Ринчен. – Шекспир понимал это. Он писал: «Мы созданы из того же вещества, что и сны». Он знал, что жизнь – это сон. Что мы спим, играя роли, и пробуждаемся только тогда, когда понимаем, что мы не наши роли.

– Но как нам пробудиться? – спросил Лобсанг.

– Спроси себя: «Кто я?» – сказал Ринчен. – Не «какое моё имя», не «какая моя роль». Просто – «кто я?». И смотри. Ты увидишь, что за маской нет ничего. И это – пустота. И это – всё.

Он помолчал.

– Шекспир не был монахом. Он не медитировал. Но он видел то же, что видим мы: что жизнь – это сон, а мы – актёры. И что настоящая свобода – это проснуться и увидеть, что ты не роль.

– Учитель, – сказал Церинг, – но если жизнь – это сон, то зачем мы стараемся? Зачем мы медитируем, учимся, стремимся к просветлению? Это ведь тоже часть сна.

Ринчен улыбнулся.

– Да. Это тоже часть сна. Но сон может стать осознанным. Когда ты знаешь, что ты во сне, ты можешь видеть сны ясно. Ты можешь не бояться. Ты можешь не цепляться. Ты можешь просто быть.

Он поднял маску и надел её на лицо. На мгновение он стал кем-то другим – безликим, пустым, загадочным. Потом снял её.

– Видите? – сказал он. – Я надел маску, и я стал другим. Я снял маску, и я стал собой. Но я всегда был собой. Просто я показал вам, как это работает.

Он положил маску на землю.

– Шекспир сказал: «Весь мир – театр». Он был прав. Но он не сказал главного: что за этим театром есть тот, кто смотрит. Тот, кто наблюдает за игрой. Тот, кто не играет.

– Кто это? – спросил Норбу.

– Это ты, – сказал Ринчен. – Ты, когда не играешь роль. Ты, когда просто смотришь. Ты, когда не думаешь о том, что должен делать. Ты, когда просто есть.

Он помолчал.

– Попробуй. Прямо сейчас. Перестань быть «Норбу». Перестань быть «молодым монахом». Просто будь. Что ты чувствуешь?

Норбу закрыл глаза. Помолчал. Открыл.

– Я чувствую тишину, – сказал он. – И я чувствую, что я не знаю, кто я.

– Это и есть начало свободы, – сказал Ринчен. – Когда ты перестаёшь знать, кто ты, ты перестаёшь быть запертым в своей роли. Ты становишься свободным.

Он поднялся. Монахи тоже встали.

– Идите, – сказал он. – Думайте о масках. Завтра, когда вы будете медитировать, спросите себя: «Какую маску я ношу сейчас? И кто я без неё?»

Дордже шагнул вперёд.

– Учитель, – сказал он, – следующая беседа будет о том, кто тоже смотрел за сцену? Кто видел, что за ролью есть что-то другое?

Ринчен улыбнулся.

– Следующая беседа, – сказал он, – будет о человеке, который видел Бога в природе. Который понял, что Бог – это не царь на небе. Бог – это всё, что есть. Его звали Спиноза.

– Бог в природе? – переспросил Лобсанг. – Как это?

– Приходи через неделю, – сказал Ринчен. – И узнаешь.

Он повернулся и пошёл к монастырю.

Молодые монахи остались под деревом. Они смотрели на маску, лежащую на земле, и думали о ролях, которые они играют. О том, как легко забыть, что ты – не роль. О том, как трудно снять маску.

Дордже поднял маску. Она была лёгкой, гладкой, пустой. Он провёл пальцем по её поверхности.

– Ты прав, учитель, – сказал он тихо. – Мы все носим маски. И мы думаем, что мы – это они. Но мы – не они. Мы – те, кто их носит.

Он положил маску на место и пошёл в монастырь.