Смерть от любви

От настоящей любви умирают.

Сию истину, тяжкую, как мраморное надгробье, изрёк мой дядя незадолго до семрти. И в словах тех — дьявольская правда. Ромео и Джульетта умерли из за сильной любви друг к другу.
Намертво влюблённые, вновь расцепившись, уже не могут жить по раздельности, это как оторвать половину сердца, сколько без нее протянут?

Как-то, бредя сквозь осенний листопад, я задрал голову к случайному окну в этакой московской многоэтажке и встретился глазами с йоркширским терьером. И тогда я подумал, любовь — она не выстраивается годами, как копят рубли на черный день, она — вспышка, удар, смертный приговор с первого мгновения. А потому горе тому, кто спутает подлинное, предначертанное свыше, с фальшивкой, с подделкой, с тем, что лишь притворяется чувством.

Так уж заведено, красивым — красивые,  странным — странные, страшным — страшные. Каждый замок заготовлен для одного-единственного ключа. Тысячу раз суй в него чужой — не откроет, только скважину изломает да себя же искалечит до такой степени, что после ни в одну другую дверь уже не влезешь.

Тут дядя мой, бывало, откладывал кисть, задирал голову и начинал свое собеседование.

— Однажды, как и ты, я был молод, полон сил и глупой надежды, что мир — это сплошное чудо. Я влюблялся из интереса, из постыдного желания быть как все, из мерзких потребностей тела. И всё то было — пустые слова, пшик, пока не грянуло настоящее. Видишь эти картины? Моря, деревья, греческие боги в своем нагом величии, пыльные копии самого Да Винчи — всё это вымучено той единственной любовью и моей рукой. Но она убила и меня. В один вечер, под стрекот цикад, я понял, что мой ключ сломан навеки, и больше мне не отворить ничьей души. Я понял, что больше не влюблюсь.

— Тогда я его спросил.

— Но как же ты прожил долгие годы с моей тётей? Что это было?

— И он ответил мне, и в ответе его слышался скрип.

— Я осознавал. Долго, мучительно осознавал, что чудесный мир, нарисованный в юности, — не более чем обманная декорация. Время текло, и с каждым годом всё настойчивее требовало: к двадцати двум — работа, к двадцати пяти — жильё, к тридцати — семья, иначе канешь в бездну без следа, как булыжник в болото. И я вошёл в эту колею. Я не люблю её, но тридцать лет мы играли в быт, в детей, в приличный антураж. Мы родили мальчика и девочку — прекрасных, как и положено. Но с нею мы лишь изображали любовь, искусственно, как актёры в плохом балагане. Настоящей и долгой любви в мире не бывает, ибо человек — существо одинокое, хоть и бьётся, отрицая сей факт. Любовь убивает. От неё до ненависти — один шаг, и шаг этот вымощен человеческими , сердцами.

Больше мы не виделись. Через день он умер. Я не рыдал над его кончиной — он был человек суровый, частенько толковал мне о смерти, о Боге, о том, что всё суета. Он прожил не ту жизнь, которую хотел, но принял это с ледяным спокойствием, и в этом принятии странное освобождение. Ибо, как известно, только тот, кто признал чертовщину, перестаёт быть её игрушкой.