Бумажные сердца

#вариация
Высокий уровень +18!

Глава 1. Вкус железа 

Дания, 1984 год. Тюрьма «Хвидовре» под Копенгагеном не была похожа на американскую «Холодную Гору» из книжек про Джона Коффи. Здесь пахло не южным потом и кукурузой, а мокрым камнем, дешевым мылом и вечным, въевшимся в бетон запахом лизола.
Эдвард Мэйсон — для сокамерников просто Эд или Лисенок — смотрел на серый дождь за решеткой. Ему было двадцать три. Пожизненное без права на апелляцию. Англичанин с рыжеватыми волосами, стриженными почти под ноль, он попал сюда по чудовищной ошибке судебной системы. Ограбление инкассаторской машины в Дувре пошло наперекосяк, когда двое его поддельников решили поиграть в гангстеров. Они убили заложника прямо перед камерой наблюдения, оставив Эда единственным выжившим свидетелем со стороны банды. Датский судья посмотрел на пленку, на бледное лицо парня, которого держали за шкирку, и впаял ему максимальный срок как организатору. Никто не поверил в заплаканного мальчишку.
Его сосед по камере Закариас Нильсен, или просто Зак, весил сто двадцать килограммов чистого мяса и жестокости. Он сидел за тройное убийство при ограблении ювелирного дома. Его предплечья были покрыты сине-черной вязью рун и черепов.
В тот вечер Зак получил письмо. Настоящее бумажное письмо от женщины с воли.
— Смотри, Лисенок, — прохрипел Зак, слюнявя палец. — Моя ждуля. Мей Линь. Сингапурская кровь, пишет, что работает медсестрой. Добрая душа. Хочет спасти мою грешную натуру через любовь.
Эд молча протянул руку. На конверте стоял штемпеп «Сингапур». Внутри лежала фотография. Девушка лет двадцати пяти. Стрижка каре выкрашена в невероятный персиково-розовый оттенок, который казался чужеродным среди серых стен тюрьмы. Чуть смуглая кожа, высокие скулы, пухлые губы и глаза с легкой раскосинкой. Она смотрела в объектив с какой-то отчаянной надеждой.
Зак осклабился, показывая металлические коронки.
— Напиши ей пару строк от меня, пацан. У тебя почерк аккуратный. Скажи, что я раскаиваюсь. И спроси, может ли она прислать блок «Мальборо» и триста крон мелкими купюрами в переплете Библии. За это, так и быть, набью тебе цветочек.
Эд кивнул. Ему было плевать. Жизнь давно потеряла вкус. Ради лишней сигареты и новой татуировки — крошечного сердечка с лисьей лапкой внутри, которое Зак криво наколол ему швейной иглой и тушью между лопаток среди других синих перьев (теперь он официально стал «Лисенком») — можно было написать любую чушь.
Первое письмо вышло сухим. "Привет, Мей Линь. Я Зак. Спасибо за фото. Ты красотка. Молюсь о спасении наших душ".
Второе — чуть теплее, потому что Зак хотел выжать из нее духи «Пуазон», которые стоили целое состояние.
Третье письмо Зак надиктовал полностью. Эд писал стихи. Грязные, примитивные сонеты о том, как лунный свет ложится на нары, но Зак был слишком туп, чтобы заметить подвох.
А потом пришло ответное письмо. Не Заку. Оно упало Эду в руки, когда великан ушел в душевую. Конверт был вскрыт — Зак читал почту первым, — но адресовано оно было Edward Mason.
«Дорогой Эд... — гласило неровным, но изящным почерком. — Я знаю, что эти строки пишет не Зак. Я чувствую слова. В них нет его тяжести. Если ты помогаешь этому человеку ради сигарет, я пойму. Но если у тебя есть бумага, черкни мне пару слов. Просто скажи, идет ли сегодня дождь».
Эд сел на край своей койки. Сердце, молчавшее два года, пропустило удар. Он оглянулся на дверь. Достал свой тайник — выдолбленную изнутри ножку стула. Развернул чистый лист.
«Мей Линь. Дождь здесь всегда. Он течет по стеклу так медленно, что кажется, будто время гниет. Твои волосы цвета заката. Ты сошла с ума, раз пишешь убийце?»
Он запечатал конверт хлебным мякишем.

Глава 2. Губная помада номер восемь

Переписка длилась полгода. Для Зака она превратилась в бизнес. Мей Линь слала деньги, одежду, дорогую еду. Зак продавал продукты другим заключенным за услуги, а девушке писал, что тюремная столовая травит его желудок, и просил еще. Он заставлял ее присылать кружевное белье своего размера.
Эд ненавидел Зака за эту грязь, но сам увяз все глубже. Каждое утро начиналось с того, что он перечитывал вчерашние строчки Мей Линь. Она рассказывала ему о сингапурских орхидеях, о звуках трамваев в Копенгагене (она переехала к нему поближе) и о своем одиночестве.
Страх перед Заком испарился однажды ночью. Великан храпел, свесив волосатую руку вниз. Эд смотрел в потолок и вдруг понял: этот кусок мяса больше не может его убить. Самое страшное, что могло случиться, уже случилось — пожизненное. А Зак… Зак был просто злым, испуганным ребенком в теле мясника.
На следующий день Эд отказался писать очередное вымогательское письмо.
— Что значит «нет»? — Зак приподнялся на локте. Его глаз налился кровью.
— Она перестала отвечать на твои требования, Зак. Присылает только открытки. Говорит, у нее кончились деньги.
— Тогда мы сделаем так, — ухмыльнулся Зак. — Чтобы лучше понять ее душу, Лисенок, ты должен стать ею.
Начались издевательства. Зак, пользуясь своим авторитетом в блоке, где никто не смел перечить маньяку, заставил Эда играть в свои больные игры.
— Накрась губы, — командовал Зак, швыряя ему тюбик дешевой алой помады, которую выменял у охранника. — Помада номер восемь. Мей Линь такая носит.
— Я убью тебя, — тихо сказал Эд, глядя на свое отражение в отполированной пряжке ремня.
— Попробуй, — Зак провел огромным пальцем по губам Эда, размазывая помаду. — Но тогда письма прекратятся навсегда. Тебе ведь нравится слушать, как она дышит в трубку во время разрешенных звонков? Как называет тебя «мой тихий друг»?
Эд наносил тушь, надевал на шею присланный Мей Линь шелковый платок и ходил по камере на каблуках старых женских туфель, которые Зак заставил ее купить. Это было унизительно, ломало волю, но голос Мей Линь в телефонной трубке сквозь тюремный треск стоил этого унижения. Она ничего не знала. Она думала, что Зак просто тяжело болен, поэтому его друг Эд помогает вести дела.
Однажды дежурил охранник Йенс. Молодой, сутулый датчанин с добрыми глазами. Он видел, как Зак заставляет Эда ходить в этом нелепом виде, слышал сдавленные рыдания рыжего англичанина, которому говорили дешевые издевательские комплименты и трогали ниже талии. 
— Нильсен, — голос Йенса прозвучал неожиданно громко в гулком коридоре. — К стене.
Йенс надел на Зака наручники.
— Психиатрическая комиссия признала тебя нестабильным, Зак. Одиночка. Подальше от людей. И от него тоже.
Зака увели. В камере повисла звенящая тишина. Впервые за долгое время Эд остался один. Он стер помаду грязным рукавом и впервые за месяц нормально поспал.

Глава 3. Мышонок и персиковый рассвет

Через неделю раздался скрежет замка. Эд думал, ведут нового психа. Но на пороге стояла она.
Мей Линь выглядела уставшей, но настоящей. Персиковая стрижка растрепалась под капюшоном пальто. Охранник Йенс маячил за ее спиной, делая вид, что изучает стену.
— Эд, — выдохнула она. — Господи, они сказали, что свидания запрещены из-за карантина, но я нашла способ…
— Тебе нельзя здесь находиться, — Эд шагнул назад, инстинктивно закрывая собой камеру от взгляда коридора. — Если узнают, что ты общалась со мной напрямую после всего…
— Мне плевать, — она подошла вплотную. От нее пахло дождем и дешевыми карамельными духами. — Где он?
— В карцере. Йенс перевел его.
Она закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Эд никогда не утешал женщин. Он неуклюже положил руку ей на плечо. Ее кожа была горячей.
Они говорили час. Обо всем и ни о чем. Когда Йенс вернулся, чтобы увести ее, Эд сунул ей в ладонь что-то маленькое, теплое и дрожащее.
— Кто это? — прошептала она.
— Мои единственные соседи, которому я доверяю, — грустно улыбнулся Эд. — Он родился у меня под кроватью. Зовут Клаус. А она чуть старше. Пусть будет Синти. Забери мышку на память обо мне.
Вечером, оставшись один, Эд открыл банку из-под сардин. Серый мышонок копошился внутри, пытаясь съесть кусочек яблока. Эд смотрел на него и понимал, что впервые за четыре года чувствует ответственность за кого-то, кроме себя.
Мей Линь пришла снова через две недели. Принесла маленькую клетку.
Их встречи стали системой. Йенс рисковал работой, пропуская ее. Они сидели на жестких стульях разделительного стола, их колени иногда соприкасались, и каждый разряд тока от этого касания бил сильнее, чем дубинка охраны.
— Почему ты не сказала Заку остановиться? — спросил как-то Эд.
— Потому что сначала я жалела его, — ответила Мей Линь, гладя спящего в кармане ее куртки Клауса. — А потом поняла, что пишу не ему. Я писала тебе. Каждая строчка, каждое стихотворение, которое он выдавал за свое… Я чувствовала фальшь, Эд. Я ждала, когда настоящий автор признается.

Глава 4. Свадьба из хлеба

Наступила осень 1985-го. Зак методично уничтожал свою жизнь в карцере, сходя с ума от ломки и ярости. Он начал отыгрываться на письмах. Теперь он рвал листы, которые диктовал Эд, и писал сам — угрозы, полные такой черной желчи, что у Эда стыла кровь. Он обещал найти Мей Линь, когда выйдет. Обещал резать ее на ленты.
Эд написал ей об этом. Ответ пришел быстро:
«Пусть попробует. У меня теперь есть телохранитель. Рыжий и очень храбрый».
В декабре Дания накрыла аномальная метель. Дороги встали. Тюрьма погрузилась в режим жесткой экономии света.
В одну из таких ночей Йенс совершил должностное преступление. Он оставил ключ в двери блока свиданий, отключил камеру наблюдения на пять минут и сделал вид, что проверяет периметр снаружи.
Эд ждал ее там. Комната для встреч родственников была холодной, но в ней стояли нормальные диваны. Мей Линь принесла термос с горячим шоколадом и пакет булочек.
— Я уволилась из больницы, — сказала она, разливая напиток. — Нашла работу в пекарне недалеко отсюда. Буду печь вам пироги, господин Мэйсон.
— Ты разрушила свою жизнь ради преступника, — Эд взял ее за руку. Его пальцы были ледяными, ее — горячими.
— Я строю свою жизнь, — она посмотрела ему прямо в глаза. — С человеком, который красил ресницы тушью, чтобы получить весточку от любимой (Йенс мне рассказывал). С человеком, который спас мышат (Синти я кормлю от твоего имени :) ). 
Эд сглотнул ком в горле. Страх исчез окончательно, осталась только звенящая пустота перед неизбежным концом разговора.
— Я должен сказать кое-что, Лин. Из-за чего меня никогда не переведут даже на общий режим. Я люблю тебя, но... Не как просто сестру. Я смотрю на твой персиковый затылок и хочу запустить туда пальцы. Я слушаю твой голос и схожу с ума. Но я мертв, понимаешь? Меня похоронили здесь заживо. Я не имею права портить тебе будущее.
Она перебила его, коснувшись указательным пальцем его губ.
— Твое будущее украли, Эд. Но мое — пока принадлежит мне. И я выбираю тебя. Даже если это одна ночь в комнате с пластиковыми цветами. Он неумело потянулся к ней, пытаясь вспомнить как целоваться. Она с трепетом обняла его и потеряла счет времени. Они практически не занимались любовью, ограничившись целомудренным поглаживанием выще талии друг друга полуодетыми, но в каждом прикосновении было больше нежности и страсти, чем за все похабные идеи Зака, что тот по пьяни нашептывал соседу, пока был с ним за одной решеткой.
Охранник Йенс постучал в стекло ровно через час, давая им знак. Время вышло.
Но прежде чем дать ей уйти, Эд достал из сумки моток тонкой бечевки и два кольца. Кривые, неумело сплетенные из распущенных ниток тюремных матрасов и хлебного мякиша, высушенного на батарее.
— Согласно закону моего сердца, — торжественно произнесла он, и его глаза блестели от слез, — объявляю нас мужем и женой.
Он надел кольцо на ее палец. Мей, чьи руки тряслись так сильно, что она едва могла попасть нитью в петлю, проделала то же самое. 
Официально — это была ошибка системы, сбой записи посещений. Неофициально — это была единственная брачная ночь Эдварда Мэйсона. Без страха, без масок, без игр и чужой помады. Утром, когда за ней закрылась тяжелая дверь, Эд почувствовал боль в груди — такую острую и живую, какую не испытывал со дня вынесения приговора.

Глава 5. Цвет пепла

Утро началось с сирены. Рев пожарных извещателей разорвал рассветную тишину.
По коридору бежали люди. Эд прильнул к решетке. Запах дыма смешивался с привычным запахом лизола, создавая тошнотворный аромат конца.
К его камере подбежал Йенс. Лицо охранника было серым.
— Блок D. Короткое замыкание. Мы выводим людей. Эд, отойди от двери!
— Где Мей Линь? — крикнул Эд. — Она должна была зайти в администрацию подписать бумаги на продуктовую передачу!
— Она зашла, — Йенс лихорадочно искал ключи. — Она внизу, в холле первого этажа. Там паника, толпа давит...
Дверь камеры Эда открылась.
— Выходи! Живо!
— Нет, — Эд схватил со стола пустую стеклянную банку из-под кофе. Аккуратно посадил туда проснувшегося, ничего не понимающего мышонка Клауса. — Отдай это ей. Скажи, что Клаус и Эд передает привет Синти. И скажи… скажи, что мои стихи были настоящими.
Эд оттолкнул опешившего охранника и бросился бежать в противоположную сторону. Не к выходу. Вниз. К административному крылу, откуда валил густой черный дым.
Огонь в датских тюрьмах старой постройки распространяется мгновенно — сухое дерево отделки и старая проводка делают здание идеальной топкой. Люди кричали, охрана стреляла в воздух, пытаясь сдержать заключенных, рвущихся к воротам.
Эд врезался в толпу гражданских служащих. Он увидел ее у стойки регистрации. Мей Линь пыталась пробиться к лестнице, ведущей обратно наверх, к камерам. Искала его. Ее персиковая голова мелькала среди фуражек.
Из глубины горящего крыла раздался звук лопающегося стекла. Потолок в конце коридора начал оседать.
И тут Эд увидел Зака. Здоровяк выломал решетку изолятора — видимо, огонь пережег замок или кто-то из продажных охранников открыл дверь, надеясь на бунт. Зак был покрыт сажей, его рубашка дымилась. Он двигался медленно, завороженно глядя на единственную фигуру в розовом посреди хаоса. Его жертва. Его собственность. Его ждуля.
Зак поднял огромный кусок металлической трубы.
— Папина девочка вернулась, — прорычал он, перекрикивая рев пламени.
Мей Линь обернулась. Увидела мужа. Их взгляды встретились на долю секунды. В ее глазах не было страха смерти. Только бесконечная, разрывающая сердце нежность. И тут же ее глаза навек закрылись. 
Эд издал животный, нечеловеческий вопль. Он налетел на Зака сзади, вкладывая в удар всю массу своего легкого тела, помноженную на отчаяние четырех лет ада. Они рухнули на кафельный пол. Труба зазвенела, откатившись в лужу химикатов.
Зак был вдвое шире. Одно движение его плеча сломало бы Эду ребра. Но верный молодой охранник, что видел всю картину, помог юноше. Они вдвоем душили мерзавца. Воздух вылетел из легких с кровавым хрипом. 
Балка перекрытия упала первой. Она погребла под собой замешкавшегося Зака. Остальные заключенные успели выбежать, куковали лишь Лисенок да Йенс. Полуразвалюха чудом устояла, но внутри они были погребены под шоком и смертью девушки.
- Начальник, отведи меня к электрическому стулу! - выдохнул Эд, когда все улеглось, отрешенно дописав последние строчки в которых он сознавался в убийстве. Наконец, он не зря на пожизненном.
- Лисенок, ты же... - виноватая горечь встала комком в горле у охранника.
- Я знаю, какого тебе будет, если ты лишишься работы. Проси скорей шить дело, продажные судьи не любят долгих висяков, ты же знаешь!
В кармане выгоревшего пальто Эда поисковики нашли стеклянную банку. Она треснула от жара, но мышонок Клаус каким-то чудом задохнулся раньше, чем сварился заживо. Рядом с банкой лежал обугленный по краям тетрадный лист. Буквы почти исчезли, но последнюю фразу еще можно было разобрать, если поднести к свету:
«…и если завтра мой пепел развеют над вашим морем, знай, что каждая частичка будет любить тебя. Навсегда. Твой Лисенок».
Эти слова Йенс бережно поднял, стараясь не смотреть на последние искры, исходившие от пальцев автора записки.