Сегодня я ставлю точку в мистическом жанре

Мои книги — «Чёрный человек», «Красная дверь», «Залесье», «Ледяной дворец», «Комариха», а также «Колдун», «Серафим»— никогда не были просто игрой с тенями. В них был настоящий опыт, который долго искал форму.

2008 год стал для меня особенным: я участвовал в реставрации Абалакского монастыря под Тобольском. Это было время «Царских дней», приуроченных к 400;летию Дома Романовых и 90;летию прибытия царской семьи в тобольскую ссылку. Я был там — в самом сердце этих дат, когда прошлое будто сгустилось и стало почти осязаемым.

В советское время на территории монастыря располагался лагерь НКВД. Там расстреливали людей — и молились, и не молились, и детей тоже. Менялись эпохи, монастырь возвращался к жизни, и нужно было восстановить правду: мы занимались раскопками, поднимали останки расстрелянных из земли, которая хранила их десятилетиями. Это была морально тяжёлая работа, но необходимая — чтобы вернуть им хотя бы имя, хотя бы память. И я был в тот самый день, когда история шагнула навстречу, и не смог отвести взгляд. Позже многие из этих людей были причислены к лику святых как новомученики — те, кто принял смерть за веру в годы гонений.

После Абалака я проехал много монастырей — искал то тайное, что кроется от всех, пытался расслышать тишину, в которой говорят стены. Каждый храм, каждый холодный камень будто шептал свою историю, и я старался её записать — не как хронику, а как ощущение, как холод на коже, как тень, которая ложится не от солнца. Так рождались сюжеты: не из выдумки, а из того, что я видел, чувствовал, нёс в себе.

Мистика стала тем языком, на котором я смог рассказать то, для чего обычных слов не хватало. Но теперь я выбираю высокие планки. Не мистику, а именно ту тишину, которую никто ещё не слышал — когда не нужно снова открывать дверь туда, где слишком холодно.

Старые книги остаются. Они сделаны, они на своих местах. А впереди — то, что не требует возвращаться в те коридоры.