Глава 6

ГЛАВА 6. Хорошо всё то, что хорошо кончается. Знаменательное событие
 
Несмотря на малочисленность — сто человек ничто перед тысячной княжеской армией — тем не менее буйрасы оказались страшным противником. Если бы не своевременное предупреждение, позволившее принять необходимые меры, североводцам пришлось бы совсем тяжко. О ночных убийцах было мало что известно, они действовали скрытно, и большинство сведений о них находилось на уровне слухов. Лишь одно было достоверно: они всегда оставляют гору трупов, причём среди убитых никогда не было самих буйрасов. Они забирали с собой даже оружие, которое использовали. Правда, кое-что всё же удалось найти, поэтому выяснилось, что наряду с мечами они используют отравленные дротики и небольшие метательные ножи. Редкие свидетели отмечали, что буйрасы абсолютно бесстрашны и будто не чувствуют боли от ран, а это значило, что они прибегают к наркотическим средствам, что усугубляло их опасность.   
После донесения Римаса, который успел перехватить его до входа в зал заседаний, Клермон призвал самых толковых командиров и отдал им краткие распоряжения.
В соответствии с его приказом ни в коем случае не показывать, что в поместье знают о готовящемся нападении, внутренняя стража подтянулась к залу заседаний и без лишней суеты заняла свои места. Благо, во время учений они проделывали такое уже не раз и не два. Тем не менее нашёлся предатель, который успел предупредить Цейма Североводского, и он с завидной скоростью пустился наутёк.
Клермон посмотрел вслед прыткому княжичу и кивнул Римасу. Мальчик тут же вскочил на спину коня и бросился вдогонку, чтобы в дальнейшем передать наблюдение за беглецом мальчишеской банде, которая за небольшую мзду с удовольствием выполняла функцию его шпионской сети.
Проверив оружие, Клермон вошёл в зал заседаний и, не обращая внимания на взволнованный гомон собравшихся зевак, которые недоумевали по поводу бегства княжича Цейма, направился к своему креслу, стоящему на возвышении. При виде новой подушки, пришедшей на смену старой, он было заколебался, но всё же сел, понадеявшись, что это просто любезность старой княгини, а не очередная попытка убийства. «Конечно, не хотелось бы умереть от дозы яда, полученной в седалище, но выбирать не приходится. Способ смерти для нас избирает враг, а не мы», — философски заключил он и поднял руку, призывая собравшихся к вниманию.
— Стража! Вывести всех, кто явился без вызывной бирки.
Он глянул туда, где стража препиралась с княгиней Савикой, не желавшей уходить.
— В чём дело, госпожа? Не припоминаю, чтобы вы подавали жалобу, а я вызывал вас в собрание.
— Я хочу подать жалобу!
— Обратитесь к писцу…
— Нет! Я хочу подать её лично вам! — заявила княгиня и, стуча палкой, поднялась на постамент. — Берегитесь! Справа от кресла есть люк, ведущий в потайной ход… Глупый мальчишка! Так и знала, что он его использует! — горестно воскликнула она, когда в указанном ею месте открылся проём и оттуда хлынули воины в чёрных одеждах.
— Уведите княгиню, чтобы она не пострадала, — приказал Клермон, и двое стражников подхватили старуху под руки, сама она идти не могла.
— Готово? — спросил он, и сотник ловцов согласно кивнул.
— Да, господин.
— Действуйте, пока они не разбежались по залу. Помните, в плен не брать, убивать без всякой пощады.
— Да! Ловцы, вперёд! — рявкнул сотник и над головами нападающих взвились арканы и железные сети.
В ловушку угодили около десятка буйрасов, которых тут же прикончили копейщики, прикрываясь щитами в рост человека. Это была небольшая, но победа. Ночные убийцы, одурманенные наркотиком, который отключал страх и болевую реакцию, дрались как одержимые.
Как Клермон и предвидел, ограниченность зала заседаний давала преимущество буйрасам, которые по своим воинским навыкам превосходили княжескую стражу. Солнце стояло достаточно высоко, но в обширном помещении царил полумрак, и тут он заметил, как один из буйрасов отскочил от яркого света, падающего через распахнутую дверь. «Ночные тренировки! Глаза чувствительны к свету, чтобы они могли действовать почти в полной темноте!» — догадался он.
— Открыть все окна и двери! Зажечь факелы! Сражаться трое на одного, не геройствовать! Раненых добивать! — выкрикнул он, и его взгляд упал на Римаса, который каким-то чудом сумел пробраться к нему целым и невредимым.
— Как дела? Черногорцы подошли?
— Да! — выдохнул запыхавшийся мальчик.
— Сколько их?
— Командир сказал тысячи три, из них конница около тысячи. Не беспокойтесь, наши дали такой отпор, что они сразу же отступили и теперь ждут, чем дело кончится.
— Хорошо. Передай командиру внутренней стражи, лучникам с балконов не стрелять. В толкучке больше перебьют своих, чем чужих. Пусть оставят только самых лучших, что бьют дичь прямо в глаз. Теперь уходи отсюда, здесь очень опасно. Да, на всякий случай напомни внешней страже, врага не преследовать, сидеть на позициях. Кто нарушит приказ, тот расстанется с годовым жалованьем.
Мальчик кивнул и умчался выполнять его распоряжение.
Поскольку целью нападающих был именно Клермон, основное сражение развернулось около него. Он планировал выбраться из зала, чтобы не давать преимущество врагу, но его подвела самонадеянность. Он промедлил, желая оценить обстановку на месте, а затем его окружила плотная стена воинов с сомкнутыми щитами. Второе кольцо состояло из буйрасов, рвущихся к нему. Правда, он недолго бездействовал. Заняв место в бреши своих защитников, он начал прорубаться к ближайшему выходу. Воины поняли его манёвр и, стараясь держать его за щитами, начали продвигаться вместе с ним.
Чтобы не дать североводскому князю выскользнуть из ловушки, буйрасы усилили напор, но тот, будто заговорённый, уходил от смертельных ударов, хотя ряды его защитников заметно поредели. Наконец Клермон вырвался на улицу и облегчённо перевёл дух, поняв, что командный состав его не подвёл и в точности выполнил его распоряжение. Сгоряча враг ринулся следом за ним и налетел на воинов, полностью закованных в железные доспехи, непробиваемые для метательных ножей и дротиков. Это была тяжёлая пехота, вооружённая алебардами, именно ей предстояло окончательно разобраться с опасным врагом, что они и сделали.
Когда прикончили последнего буйраса, Клермон велел собрать их тела и отрубить головы. Тогда и выяснилось, что некоторые из них не столь уж мертвы, какими казались. Поскольку речь шла о сотне ночных убийц, а их оказалось девяносто девять, он приказал тщательно обыскать поместье.
Сотого буйраса обнаружил Римас, и Клермон, подумав, решил пока его не убивать. Вооружённые специальными рогатинами ловцы прижали пленника к полу, и он, яростно вращая глазами, зарычал как дикий зверь.
Несмотря на возражения своих людей, Клермон надел перчатки и сам приступил к обыску. Арсенал ночного убийцы его впечатлил не только своим разнообразием, но и немалым весом. По его приказу найденное оружие с предосторожностями сложили в специальный ящик. Он собрался отправить буйраса в доставленную железную клетку, но Римас сказал, что слышал от своей мальчишеской банды, что у ночных убийц есть оружие прямо в теле. После его слов пленного оглушили и догола раздели. В результате дополнительного обыска в воспалённых шрамах нашли три тонких длинных иглы. В заднем проходе обнаружили мешочек из рыбьего пузыря с несколькими горошинами, которые наверняка содержали наркотическое вещество. В длинных волосах, сплетённых в косу, нашли тонкую, но прочную проволоку. Белый порошок под ногтями на ногах оказался ядом; воин, что его понюхал, умер от удушья.
— Ну, ничего себе! Вот это оснащение! — сказал командир внутренней стражи, не ожидавший такого богатого улова с голого тела, и озабоченно посмотрел на Клермона. — Господин, нужно быть осторожней с этим двуногим зверьём. Они очень опасны, если способны на такое.
— Твоя правда, — согласился Клермон.
«Несмотря на мою подготовку, буйрасы положили половину внутренней стражи. И однажды они поплатятся за это», — с гневом подумал он и вздохнул, поняв, что взвалил на себя ещё одну тяжёлую ношу. «Ничего! Чем опасней враг, тем быстрей приходит необходимый опыт», — сказал он себе в утешение.
— Осторожней! — Римас отдёрнул его от буйраса.
Очнувшись, ночной убийца понял, что его песенка спета и вытолкнул языком фальшивый зуб. Он с силой стиснул челюсти и выдохнул ядовитое облачко, намереваясь забрать врага с собой.
— Надо ж, до чего упорная сволота, действуют до последнего, — удивился кто-то из воинов.
Клермон взмахнул мечом и снёс буйрасу голову.
— Отнесите его к остальным. Падаль не закапывать. Всю сотню метательными орудиями отправьте к черногорцам. Голыми руками трупы никому не трогать, лица обязательно закрыть повязками, — распорядился он и, вспомнив о любви вояк к чужому добру, добавил: — Запрещать не стану, но предупреждаю, кто присвоит вещи буйрасов, тот рискует умереть.
***
Подарок североводского князя пришёлся черногорцам не по душе, особенно когда они поняли, кто это такие. Сто убитых буйрасов, да ещё с отрезанными головами — раньше о таком никто не слышал. Решив, что овчинка не стоит выделки, черногорцы отправились восвояси, чем несказанно порадовали Клермона. На всякий случай он послал разведчиков, чтобы они проследили за врагом до границ княжества, не обманный ли это манёвр.
Обстановка разрядилась, когда выяснилось, что черногорцы не хитрят и действительно уходят к себе, причём уходят без особых бесчинств на своём пути, что говорило об их намерении установить добрососедские отношения.
Что касается убитых буйрасов, то ночью все их трупы исчезли. Клермон не захотел рисковать своими людьми и не стал устраивать засаду ночным гостям.
После битвы он дождался, когда будет составлен список погибших, и сел вместе с казначеем выдавать осиротевшим семьям пособие по потере кормильца. Конечно, его присутствие было не обязательно, но он счёл это своим долгом. Слишком много было погибших, как и слёз в домах близлежащих поселений. Людям была нужна хоть какая-то поддержка, и то, что князь в это горестное время вместе с ними, уже много значило для них.
Татьяна появилась, когда с буйрасами было покончено, но в зале заседаний было ещё полно стонущих раненых, неубранных трупов и море крови. При виде следов беспощадной бойни девушка пошатнулась и побледнела, но не потеряла самообладания. Узнав, что с князем всё в порядке, она организовала перевязку раненых. Поскольку её распоряжения были разумными, а указания чёткими, люди её слушались. Когда погрузили на носилки и унесли последнего раненого, она нашла Клермона и молчаливой тенью повсюду следовала за ним. При раздаче пособий девушка подсаживалась к несчастным родителям и вдовам и старалась их утешить. Хотя всё, что она могла дать, было ласковое слово или объятия, тем не менее люди чувствовали, что она искренне сочувствует их горю, и относились к ней соответственно. Старики тянулись к ней, ища утешения, которое не часто перепадало им в собственных семьях, занятых выживанием, а женщины рыдали у неё на плече, выплёскивая отчаяние в слезах.
Под утро народ иссяк, и они отправились домой.
— Устала? — спросил Клермон, видя, что девушка молчит.
— Есть немного, — ответила она. — А ты?
— Устал, — признался он. — Кстати, где ты была и с кем?
Татьяна иронично глянула на него.
— С твоим будущим потомком, насколько я понимаю. Я хотела посмотреть, как обстоят дела с бизнесом в припортовом городе, и Ладмон был столь любезен, что исполнил мою просьбу. Оказывается, у него там есть дом, причём очень красивый, прямо-таки настоящая вилла. Да, сразу говорю, что мы там были не одни, а с Катом Вороном. Спроси у него, если мне не веришь.
— Я тебе верю.
— Ну конечно! При наличии алиби, естественно, ты мне веришь.
— Я не настолько ревнив, как тебе кажется.
— А я не настолько доверчива, как кажется тебе. Кстати, всё забываю спросить, куда делась твоя благоверная, на которой ты был женат?
— Не имею понятия. Мы с ней в разводе.
— Княгиня Савика говорила, что в знатных семьях не разводятся.
— Вот видишь, а ты ей веришь, — остановившись, Клермон привлёк девушку к себе.
— Возможно, дело в том, что тогда ты был трактирщиком? — спросила она.
— Какая уже разница? — ответил он и склонился к её губам, а затем его рука сползла с талии и задрала ей подол платья.
— Может, не надо? От тебя пахнет потом и кровью. Давай дойдём до дома.
— Не могу. Ты вызываешь у меня похоть. Я должен взять тебя прямо сейчас.
— Чёртов лицемер! А кто мне втирал, что приличная барышня должна быть скромницей?
— Разве ты приличная барышня? Я этого не заметил, — пробормотал Клермон между поцелуями.
— Приличная, чтобы ты себе ни думал! — Татьяна отпихнула его руки. — Угомонись! Я не хочу, чтобы нас увидел кто-нибудь из тех, с кем я сегодня познакомилась. Стыда потом не оберёшься. Так что потерпишь.
— Замуж не возьму!
— Поговори ещё! Как будто кто-то рвётся за тебя замуж. Если бы раньше знала, что буду у тебя за всеобщую мать народа, сбежала бы не глядя.
— Я же тебя предупреждал.
— А я тупенькая, сразу не въехала.
— Отказываешься выходить за меня?
Татьяна возвела очи горе.
— Ну давай, закати мне сцену. Ты же хочешь, чтобы я отказалась. Не так ли? Я же безродная, нищая и вдобавок гулящая, как тебе кажется. Вот ты и сомневаешься.
Клермон нахмурился.
— Единственно, в чём я сомневаюсь, это в твоей любви.
— Опять двадцать пять! Клермон, не провоцируй меня. Ладмон предложил мне уйти вместе с ним и Тайрой, но я отказалась. Как думаешь, почему?
— Почему?
— Сам догадайся. Такое чувство, что я избаловала тебя признаниями в любви, причём настолько, что они обесценились для тебя. И вообще, давай поругаемся завтра, на свежую голову, хорошо? Не знаю, как ты, а я уже валюсь с ног.
— Хорошо, идём… Нет! Сначала поцелуй и скажи, что любишь, — потребовал Клермон.
— В каком направлении Скалистый утёс? — Татьяна оглянулась по сторонам. — Что-то я никак не соображу. Не подскажешь?
— Вон там.
— Прощай. Не поминай лихом. Да, прошу как человека, никаких могил и памятников, оставь меня рыбам.
— Хватит нести ерунду. Идём.
— Слава богу! Наконец-то здравая мысль, а я уж думала, что мы до морковкина заговенья будем выяснять отношения.
— Что такое «опять двадцать пять» и «морковкино заговенье»? — полюбопытствовал Клермон.
— Чёрт его знает, я уже не помню. По сути, такие же присказки, как твоя «Мать-земля», — зевая, ответила Татьяна и взяла его под руку. — Идём, князь, завтра тебя снова ждут великие дела, так что не мешает хоть немного отдохнуть.
Девушка ещё что-то говорила, но Клермон больше её не слышал, напряжение спало, и он засыпал буквально на ходу. Он не помнил, как они дошли до дома, а затем оказался в кровати. В памяти остались лишь обрывки воспоминаний: суета служанок, раздевающих его, тёплая ванна, настойчивый голос девушки и боль от зверского щипка.
Проснулся он от того, что кто-то с грохотом отдёрнул шторы и комнату залил яркий солнечный свет.
— Эй, соня! Подъём! Я больше не в силах сдерживать ходочков, желающих видеть тебя, причём все они рвутся к тебе исключительно по важному делу. Особенно меня достал один мелкий засранец, который уверяет, что он твой оруженосец, и ты позарез ему нужен.
— Господин! Вы проспали целые сутки, а она никого к вам не пускает! — выкрикнул Римас в приоткрытую дверь.
— Сгинь! — Татьяна бросила в мальчишку туфлю и он, ойкнув, исчез из проёма. — Двери за собой закрой! А то поймаю и уши надеру! — крикнула она вслед.
Поначалу ничего не происходило, а затем створка двери медленно закрылась.
Клермон сел и, потянувшись, поморщился.
— Хлуд! Такое чувство, что меня долго били. Это правда, что я сутки проспал?
— Истинная, — отозвалась Татьяна и позвонила в колокольчик. — Несите князю одежду и приготовьте всё, что полагается для умывания, — сказала она прибежавшей служанке. Это была та же полненькая девушка, что прислуживала и ей во время мытья.
Вслед за служанкой сунулся было командир внутренней стражи, и она, взяв меч, лежащий на столике, направилась к нему.
— Уважаемый, у вас настолько короткая память? Я сказала, князь должен отдохнуть, и он отдохнёт. Что здесь непонятного?
— Понял! Как не понять. Не сердитесь, госпожа, мы подождём! — ухмыльнулся вояка и, скрывшись за дверью, бесшумно её закрыл.
— Вот зачем ты так? — вышедший из ванны Клермон сплюнул зубную пасту в подставленный служанкой таз. — Мирот добросовестный служака, по пустякам не стал бы ко мне обращаться.
Татьяна с раздражением грохнула мечом по столу.
— Слушай, я тут почти сутки держу оборону! А всё потому, что наслышана о твоих подвигах. Если ты считаешь, что я не права, то делай как знаешь, а я умываю руки.
— Ты куда? Ванная не там.
— «Умываю руки» — фигуральное выражение. Оно означает, что мне пофиг. «Фиг» — это вот такой жест. Раньше он означал «пойдём трахнемся», но со временем выражение утеряло свой первоначальный смысл и остался только скабрёзный подтекст, никак не связанный с занятиями любовью.
— Постой, не уходи! А позавтракать вместе со мной?
— Я уже сыта по горло!.. Ладно, давай позавтракаем, — сменила девушка гнев на милость.
— Тогда подожди немного, я скоро. Только дочищу зубы и оденусь, — сказал Клермон, пряча улыбку.
Как стрелка барометра перед хорошей погодой, его настроение устремилось вверх. Конечно, другие женщины тоже проявляли заботу о нём, но к Тессе  он испытывал особые чувства. Она ему нравилась — по его мнению, даже чересчур — и это порождало совсем иное отношение к ней. К тому же ему импонировал её характер — уступчивый и в то же время несдержанный, Клермона забавляло, когда девушка, сердясь, начинала метать громы и молнии. Тем не менее она не была скандальной и, чтобы она вышла из себя, для этого нужна была веская причина. Вдобавок он был тронут тем, что она приняла на себя заботу о пострадавших людях, причём без какого-либо принуждения с его стороны. Понравилось ему и то, что, утешая стариков и вдов, она была искренна в своём сочувствии. Во всяком случае, он не почувствовал в ней фальши. Он понимал, что чрезмерно пристрастен к ней, но ничего не мог с этим поделать — таким его воспитали. Как положено правителю его уровня, недоверие к тем, кто рядом, было заложено в нём с раннего детства.
— Готов? — Татьяна поднялась ему навстречу. — Хочу спросить, как ты отнесёшься к княгине Савике, если она будет в столовой?
Клермон поправил кружевные манжеты парадного одеяния. Зная, что сегодня в зале заседаний будет много незваных, но знатных гостей, он хотел предстать перед ними в наилучшем виде. 
— Как обычно. В случившемся нет её вины. И даже если есть, то у меня нет доказательств её измены, — ответил он и взглянул на девушку. — Беспокоишься, что я её выгоню после того, что натворил её внук?
— Не без этого, — Татьяна вздохнула, жалея старую женщину, на которую свалилось столько несчастий разом. — Всё же будь с ней помягче, хорошо? — попросила она и нерешительно посмотрела на него.
— В чём дело?
— Да вот думаю, что гусь свинье не товарищ. Извини, постараюсь не употреблять незнакомых тебе идиом. В этом прикиде, то есть одежде, ты выглядишь как принц… нет, настоящий князь, такой весь высокомерный и надменный из себя, что так и хочется как следует стукнуть тебя, чтобы спустить с небес на землю. Короче, во мне проснулся комплекс плебейской неполноценности.
— Сегодня я объявлю о нашей свадьбе, так что у тебя тоже будет соответствующий наряд, но ты переоденешься после завтрака.
— Это ещё почему? — подозрительно прищурилась Татьяна.
— Не спрашивай, потом узнаешь.
— А можно спросить, какого чёрта… извини, хлуда, ты всё время выносил мне мозг с «любишь-не любишь», если уже приготовил платье?
— Потому что пора перед рассветом самая тёмная . Давай поторопимся, а то опоздаем к началу заседания.
Взяв за руку, Клермон потянул девушку за собой. Он не стал говорить, что шить ничего не пришлось, платье для обручения было княжеской реликвией и передавалось из поколения в поколение.
— Без тебя уж точно не начнут, — сказала Татьяна.
— Правитель должен быть точным, — возразил он.
— Знаем-знаем! Потому что точность — это вежливость королей… в смысле, князей.
— Верно.
По пути к столовой Татьяна задумчиво поглядывала на Клермона. Если для него предсвадебный туман сомнений рассеялся, то для неё, как водится у невест, он начал стремительно сгущаться.
Клермон видел, что девушка засомневалась, но помалкивал, чтобы не дать ей возможность отказаться от свадьбы. Он уже лучше её понимал и видел, что она сильно переживает по поводу его любви к ней, а вот само замужество её не особо интересует. Если у них и возникал разговор на эту тему, то случайно, сама она инициативу не проявляла, как настойчиво делали другие женщины. Увидев её заинтересованность в пополнении казны, он решил, что это маскировка, но затем вспомнил её слова о том, что это её ремесло. «А тут ещё Ладмон с его подлым предложением не оставил мне иного выхода», — сердито подумал он.
Старой княгини в столовой не было, что порадовало их обоих. Клермон ещё не отошёл от схватки с буйрасами и, подними она разговор о внуке, он вряд ли сумел бы сдержаться. Слишком уж велики были потери среди внутренней стражи. К тому же он ещё не решил, как поступит с Цеймом Североводским. Татьяна же опасалась, что старуха не выдержит, если Клермон не захочет помиловать её внука, и тогда вместо свадьбы у них будут похороны. «Ну или свадьба и похороны, — как олицетворение жизненного пути человека», — усмехнулась она, гоня от себя воспоминание о предложении Ладмона.