Поэзия

Жизнь — это последовательность событий, спонтанно происходящих благодаря Вселенскому разуму.

 

Антон Семёнович Коршиков прилёг часов в двенадцать дня на диван и стал прислушиваться к монотонному бормотанию где-то в отдалении, на веранде или даже дальше, во дворе. Это был голос его жены Светланы Георгиевны.
Жили они вдвоём, дети разъехались.
Держали небольшое хозяйство.

Послышался звон вёдер или кастрюль. Лай дворового пса. Постукивание.
Маты.
Что это может быть?
Чего это она там расстучалась?
Потом снова наступила удушающая тишина.

Но стоило Антону Семёновичу отвлечься от прислушивания, он моментально погружался в размышления о Татьяне.

Коршиков влюбился в шестьдесят пять.
Нежданно, глубоко и до беспамятства.
Ей, Татьяне Ивановне, сорок семь.
Вдова.
Работает бухгалтершей на маслозаводе.
Разводит кур. Собирается, выйдя на пенсию, посвятить себя, как она утверждает, литературе.
Татьяна Ивановна, выяснил недавно Коршиков, пишет роман в стихах.
Она призналась в этом, когда Антон Семёнович вызвался помочь умертвить двух её оставшихся кроликов.
Покойный муж Татьяны Ивановны занимался, как и Коршиков, кролиководством.

Потом, уже после экзекуции, в беседке за обедом, Татьяна Ивановна, сидя с Антоном Семёновичем и приняв сто граммов, призналась в этом.
Она даже для пущей важности прочла нараспев несколько строк из своего романа, безумно глядя в пространство над головой гостя.

Коршиков был поражён до глубины души. Он даже как-то засмущался. Ему стало стыдно за свою малообразованность и дремучесть.
Из услышанного стихотворения он не понял ни единого слова, но был поражён самим фактом сочинительства.

После этого случая он стал ещё более благоговейно относиться к соседке.

А женщина и вправду была в соку. Таких Коршиков всегда любил, но своей Светлане никогда не изменял.
Поднапрягши память, он констатировал с прискорбием, что за последние сорок лет жене не изменял ни разу. Верен как раб. Было пару раз по молодости. Но это когда было!

Его Светлана Георгиевна была женщиной холодной и строгой, суровой и дотошной.
Зимой, сидя у печки, она вязала пуховые платки и тихо ругала всех подряд, начиная от партии и кончая правительством.
Изрядно доставалось также соседям и уехавшим детям.
Между собой супруги, иногда не разговаривали неделями.


«Милое, нежное создание!» — думал, засыпая, Коршиков, погружая себя вместе с телом Татьяны Ивановны в мягкое, едва осязаемое пространство.
В нём, в этом пространстве за пределами реального мира, можно вести себя вольно, как вздумается, легко и непринуждённо.
Он ласково трогал соски Татьяне Ивановне, прижимаясь к её лону, проникал в него. Блаженно целовал её мягкие губы, пахнущие яблочным повидлом.
Расправлял на подушке густые каштановые волосы любимой. Постанывал и снова проникал, утопая в сладчайшей неге.

После лёгкого дневного сна с грёзами Антон Семёнович отправился с вёдрами к колонке за водой.
Он это делал с большой охотой.
Колонка находилась как раз напротив дома бухгалтерши.
Нажав на рычаг как можно слабее, чтобы струя лилась подольше, Коршиков жадно всматривался в окна, палисадник, видимую часть двора Татьяны Ивановны.
Он ждал малейшего движения, мелькнувшего платья, колебания занавески, дуновения ветерка, оклика...


— Антон Семёнович! Можно вас на минуточку?


Богиня!!!
О счастье!


Коршиков торопливо засеменил вместе с полными вёдрами ко двору, откуда донёсся голос феи.

— Любезный сосед, — выглянув из-за забора, проговорила Татьяна Ивановна, — ну наконец-то я вас увидела. Зайдите, прошу, на пару минут.

Коршиков вошёл в калитку, поставил вёдра на землю и, влекомый хозяйкой, вошёл в дом.
Татьяна Ивановна повернулась и очень спокойно произнесла:

— Антон Семёнович, я почувствовала в прошлый раз, что у вас имеется интерес к поэзии. К моей поэзии! — торжественно выделила она. — Поэтому я хочу пригласить вас сегодня вечером на чай. Я буду читать вам свой роман. Вам! Вы, так сказать, мой первый читатель и слушатель. Вы согласны?

Коршиков стоял с открытым ртом и молчал.
У него рябило в глазах от неожиданного счастья.
Очнувшись, он поспешно заверил в своей готовности.
Выходя из калитки, Антон Семёнович повернулся и сказал:

— Поэзия — это сила!

Он хотел сказать что-то более значимое, но у него вышло только это.

— Буду ждать, — поощрительно улыбнулась поэтесса.

 

Пока Антон Семёнович нёс вёдра до дома, он решил кардинально изменить всю свою жизнь.
Переломать её к чёртовой матери! Переиграть! Переиначить!
Перестроить!

Он так был увлечён мечтаниями, что не заметил Светлану Георгиевну и столкнулся с нею во дворе.

— Во прёт! Глаза разуй! — раздражённо выкрикнула она.

Антон Семёнович побледнел от неожиданности и злости, хотел ответить что-то гадкое, но благоразумно смолчал.


К вечеру Коршиков тщательно помыл своё немолодое тело в летнем душе.

Долго разглядывал его в небольшое зеркало, стоящее на полке.
Немного расстроился лёгкой замшелостью и неподтянутостью. Общее старение давало о себе знать — брюшко, какая-то неприличная запущенность кожи, увядающая волосатость на груди и в паху.
Тщательно, до предела побрил лицо, освежившись одеколоном «Кармен».

Зайдя в дом, надел выходные брюки, белую рубаху, пиджак. Аккуратно расчесал седеющие волосы.
Нагнулся завязывать шнурки, но неожиданно выпрямился и замер.

Его пронзила тревожная, удручающая мысль о потенции.

«А вдруг дело дойдёт...?! Что делать? Что предъявлять? Кошмар!»

«А может, того? — вступилась вторая его половина. — Может, наоборот?.. Девка-то она о-го-го молодая! Проснётся пленник.»

С этой вот тревогой он и пошёл.


К концу августа день значительно короче. Быстро смеркалось.
Антон Семёнович долго откашливался и оправлялся у калитки.
Постучал щеколдой.


Татьяна Ивановна была обворожительна. Она вышла его встречать в облаке парфюма.

Розовая блуза с бантом на левой груди, строгая длинная юбка, чёрные лакированные туфли на высоком каблуке, основательная причёска.

Коршиков опешил от такой роскоши.

Татьяна Ивановна почувствовала это, ей понравилось.


Стол в гостиной был уже накрыт для чайной церемонии в провинциальном стиле.

Антон Семёнович поначалу был несколько зажат, очень переживал, но рассудительная хозяйка капнула ему и себе в чай немного коньяку.
Атмосфера потеплела.
Говорили обо всём понемногу, но вяло.
Всё жило предвкушением начала поэтического отделения.


Наконец Татьяна Ивановна громогласно высморкалась в белоснежный платочек с кружевами, поспешно налила себе в крошечную рюмочку коньяка, выпила и, встав, открыла толстенный гроссбух, видимо, украденный с работы.


Дальше произошло то, что Коршиков не смог бы себе даже представить.

Отшпилив какую-то заколку в волосах, поэтесса резко мотнула головой, перепугав гостя, расправила при этом роскошнейшую шевелюру и начала зычным голосом декламировать.
Она просто кричала стихами, а в паузах зачем-то присвистывала птицей.
После окончания каждого четверостишия театрально вздрагивала, потрясая своим обширным бюстом, говорила: «О, как!» — и начинала с новой силой произносить следующий катрен, растягивая окончания в длинную словоформу, к концу куплета переходящую в оглушительное завывание.

Антон Семёнович сидел смирно. Он был ошарашен, подавлен.
Ему хотелось заткнуть уши и с криком выскочить вон.
Но он мужественно терпел минут сорок.

Ещё через некоторое количество времени, когда уже Коршиков потерял не то что смысл, саму суть произносимого речитатива, саму, так сказать, суть
происходящего, Татьяна Ивановна смолкла.


Взмокшая от напряжения поэтесса с силой бросила гроссбух об пол перед ногами гостя.

Наступило гробовое молчание. Было слышно только тяжёлое дыхание поэтессы и далёкий собачий лай за окном.

Разочарованная собой, со слезами на глазах, то ли от восторга, то ли от провала, Татьяна Ивановна ничком грохнулась на диван и зарыдала.

Насмерть перепуганный Коршиков вскочил со своего стула и яростно захлопал в ладоши. Казалось, что он это делает не столько от восторга, сколько от нервного стресса, который только что пережил.

Татьяна Ивановна сразу перестала рыдать и, не вставая, взглянула из-за плеча на благодарного зрителя.

— Ну иди же сюда, — обливаясь слезами, театрально воскликнула она.

Антон Семёнович рухнул на колени и на коленях же подполз к ногам поэтессы.
Она схватила его и, прижав к мокрому раскрасневшемуся лицу, поцеловала в губы.

Последнее, что запомнил Антон Семёнович, прежде чем упасть в обморок, — это запах губ любимой. Они пахли, как в грёзах, яблочным повидлом.


Через несколько минут Коршиков, очнувшись, обнаружил себя лежащим на диване и увидел прелестное лицо Татьяны Ивановны.
Она, прищурив один глаз, капала из пипетки в маленькую гранёную рюмочку корвалол.

— Всё в порядке, не надо. Лучше накапайте коньячку, — сказал Коршиков, приподнимаясь и садясь.


— Но что с вами было? — с волнением спросила Татьяна Ивановна.

— Я не выдержал красоты, — коротко, не думая, выпалил Коршиков, попав в самое сердце поэтессы.

Ещё через мгновение они бросились друг другу в объятия.


Утром Антон Семёнович, пошатываясь, возвращался домой.
Он шёл паря.
Он был пронизан и обласкан.
Под утро у него даже ненадолго получилось, что весьма радовало.

Татьяна осталась там на перине, а ему нужно было накормить кур и кроликов.

По телу разливалась приятнейшая истома. Он пах Татьяной Ивановной с головы до пят. Он ощущал каждым мускулом мягкость её тела. А в его голове эхом звучал речитатив с завыванием, который уже не казался таким кошмарным.

Он был счастлив!


Зайдя во двор, Коршиков увидел копошащуюся в цветнике Светлану Георгиевну.

— Доброе утро, Светик, — радостно сказал он.

— Иди к храм! — ответила она, не поднимая головы.

Потом добавила, не разгибаясь:

— Куря;м дал?

Антон Семёнович, не переодеваясь, снял пиджак, высоко закатал рукава на рубашке и, намешав корм, высыпал его в кормушку. Потом открыл курятник, и поднял глаза на небо.

Огромная Вселенная преданно наблюдала за Антоном Семёновичем. Она была рядом.

Жизнь — это последовательность событий, спонтанно происходящих благодаря Вселенскому разуму.

Кто с этим поспорит?