Кресло в углу..

Он сидел в кресле. В том самом, в углу комнаты. Она покупала его для себя — чтобы было удобнее делать ногти. Подобрала цвет обивки под стены, долго выбирала, мерила, ворчала, что предыдущее было слишком жёстким. Это кресло было её маленьким королевством: подлокотники в пятнах от лака, рядом на полу всегда валялась пилочка, баночки с гель-лаком, без которых она не начинала работу. А потом она ушла. И кресло осталось. Стоит на том же месте, в том же углу, будто ничего не случилось. Будто хозяйка вот-вот вернётся, сядет, закинет ногу на ногу и снова будет возиться со своим маникюром, напевая что-то под нос.
Он потёр подлокотник пальцем. Шершавый, с застывшей каплей чего-то. Её след. Как отпечаток на песке, который не смыло волной. Он не убирал кресло. Не выкидывал. Не передвигал. Оно стояло там, где она поставила, и каждая попытка сдвинуть его хоть на сантиметр вызывала внутри что-то глухое, тяжёлое, будто он предаёт не её, а себя. Того себя, который ещё верил, что всё можно вернуть.
«Зависимость», — прошептал он, и слово повисло в воздухе, будто пылинка в полосе света. Масштабное слово. Тяжёлое. Он откинулся в кресле — и почувствовал, как обивка приняла его, будто обняла. Тепло чужого присутствия, которого больше нет.
В голове крутилось: мы все — простые человеческие души. Испытываем одни и те же эмоции, чувства, страхи, желания. Что во время зависимости, что и во время любви. Граница такая тонкая, что не всегда поймёшь, по какую сторону ты стоишь.
Многие писатели, поэты, музыканты в один голос твердят: зависимость — это болезнь. А романы, повести, фильмы описывают любовь как болезнь. Тоска, бессонница, потеря аппетита, навязчивые мысли, дрожь в руках при одном упоминании имени. Симптомы совпадают один к одному. Тогда можно ли сделать вывод: любовь и есть зависимость? Или зависимость и есть любовь?
Он усмехнулся. Кому как по душе.
Напротив кресла, на полке, лежало единственное фото. Они делали его в парке. Апрель, весна только начинала просыпаться — деревья ещё голые, но земля уже оттаяла, пахла сырой землёй и чем-то свежим, невыносимо живым. Она смеётся — волосы разлетаются, рука у лица, пальцы растопырены, будто пытается закрыться от объектива. Он тогда снял украдкой, пока она не видела. А когда показал — она притворилась, что злится, но глаза улыбались. Сказала: «Удали, я тут ужасная». Он не удалил. Конечно, не удалил. Как можно удалить единственный кадр, где она настоящая? Не позирующая, не собранная, не выверенная — а живая, с этой дурацкой гримасой и разлетевшимися волосами на фоне ещё голых веток.
Он сидел в кресле и смотрел на фото. Оно лежало прямо напротив, на полке, — стоило лишь поднять глаза, и вот она. Смеющаяся, весенняя, настоящая. Края чуть помялись — он держал его в руках слишком много раз. Бумага потеряла гладкость, стала мягкой, как тряпка, которую выжимали снова и снова. Он не тянулся к нему сейчас. Просто смотрел. Провёл взглядом по её лицу — и почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не боль. Скорее, тень боли. Привычная, почти родная.
Впервые за всё время он подумал: а что, если убрать? Не выбросить. Просто перевернуть. Лицом вниз. Или в ящик. В шкаф. Туда, где хранятся вещи, которые больше не каждый день, а раз в месяц, а потом раз в полгода, а потом никогда.
Он не двинулся с места. Рано. Слишком рано. Сегодня — просто сидеть в её кресле, смотреть на её фото и думать о том, где заканчивается любовь и начинается зависимость. Или наоборот. Или это одно и то же, и разница лишь в том, с какой стороны на это посмотреть.
За стеной сосед включил телевизор. Гул голосов, чужих, безразличных, пробился сквозь тишину. Реальность. Обыденность. Жизнь, которая не остановилась, хотя ему казалось, что должна была. Он закрыл глаза и откинулся в кресле ещё глубже. Обивка скрипнула — тихо, будто вздохнула.
— Ладно, — сказал он вслух, в пустую комнату. — Сегодня я тут посижу. А завтра… завтра решу, что делать с креслом.
Он знал, что завтра ничего не решит. И послезавтра. Но сама мысль, что однажды сможет, уже была чем-то. Маленьким, едва заметным, но чем-то.