Одр

«Одр»

«Лишь одно для нас с тобою ремесло...

Радуга над миром,
Радуга над прахом,
Радуга над кладбищем,
Негасимый апрель»

ЕГОР ЛЕТОВ

«Я неуклонно стервенею»

ЯНА ДЯГИЛЕВА

«О небо, небо, ты мне будешь сниться!
Не может быть, чтоб ты совсем ослепло,
И день сгорел, как белая страница:
Немного дыма и немного пепла»

О. Э. МАНДЕЛЬШТАМ

---

I

У каждого свой смертный одр. В нашем нелегком мире, где птицы слишком окровавлены, чтобы петь, каждая похожа на щегла с раскрашенной мордочкой и несет в клюве острое лезвие бритвы для приговоренных. Деревья поливают коричневой водой, в ней плавают запекшиеся лоскуты одежды и пепел, а листья чернеют. В нашем мире люди не говорят понапрасну. «Неужели так тяжело молчать?» — спрашивают родители у болтливых сыновей. «Молчи, сынок, пожалуйста, молчи, пока дядя не ушел...» — с надеждой просят бедные отцы и матери. В нашем мире, если ты голодаешь, значит, ты враг. Ведь великое государство не может олицетворять бедность. И все здоровы! В нашем мире все здоровы!

Стоит на деревянной ложе гражданин. Он слушает, он не говорит. И стоит вокруг стая людей. Все слушают и молчат. А говорит лишь один. Говорит тот, кто приговаривает гражданина к смерти. И в его режущем голосе раздается что-то пронзительное и судьбоносное. Люди плачут не из-за предстоящей смерти — они плачут из-за злобы в голосе. А сам гражданин пытается слушать свои мысли, он молится про себя Богу, которого нет, его мысли путаются. Их перебивает голос судьи. Он громче мыслей, он важнее мыслей, он строже мыслей, он сильнее, он важнее, он строже...

А рядом стоят еще двое приговоренных. Слева от упомянутого гражданина стоит женщина. Ее судьба только что была решена. Она обвинялась в лишнем слове. В приказном тоне! Женщина, вполне молодая и красивая, держала ребенка на руках, пыталась протиснуться сквозь толпу, чтобы в последний раз взглянуть в глаза приговоренному мужу, но один солдат не захотел ее пропускать. Женщина забылась, переволновалась, выкрикнула: «А ну-ка марш отсюда, bastardo!» Теперь ребенок остался совсем один. А ведь требовалось молчать. «...За нарушение порядка в общественном месте, за осквернение чести служащего, находящегося на посту, за гневный характер и, наконец, за нарушение закона «О праве голоса» Марфа Игнатьевна Поникшая приговаривается к расстрелу...» — произносил судья и тут же, не дожидаясь оглашения приговора остальных участников, залп из трех пистолетов был произведен на глазах у народа и, что самое страшное, на глазах бедного сына.

Следующий приговоренный — тот самый гражданин. За ним стоит еще один мужчина, ждет своей участи, жмурит глаза до боли, что-то невидимое перебирает в руках, на груди ищет крест — крест сняли, когда ему было двадцать лет, с наступлением милитаристской власти. Наш гражданин слишком спокоен. Ему доводилось видеть смерти своих родственников. Сперва это была его мать, приговоренная за ересь. Следующей была жена, умерщвленная за участие в оппозиционных кружках. Затем убили отца, затем родного брата. Остался он и его сынок. Сыну досталась самая ужасная участь. Сын, обессилевший от голода, украл из хлебного ларька три буханки. Его растерзали на месте полицейские. Бедного мальчика привязали к столбу на пять метров над землей и кидали в него камни, пока тело не стало синим от ударов и красным от открытых ран. Его развязали, и опухшее тело упало на твердый черный грунт, расплываясь на глазах. К детям относились по-особому: чтобы предать их смерти, не требовалось проводить дело через суд. Ребенка после падения привязали за левую ногу к автомобилю и возили по площади, оставляя за собой темно-красный густой след. А отца мертвого мальчика приговорили в тот же день — за невоспитанного сына-вора. И вот судья громко заявляет сперва провинность сына, затем отца. Раздаются два выстрела по коленям, гражданин падает на колени и начинает плакать, смотрит вниз, затем несколько раз проводит взглядом по толпе, желая найти там глаза родных. Ведь когда родных убивали, он никогда не оставлял их и провожал сильным чувством любви до конца. Последнее, о чем подумает гражданин, будут мысли о сыне: «Всех проводил, кроме него, он умер в одиночестве, а самое жуткое — в страхе». Закончив смотреть вглубь, он наконец проявил смиренный знак — успокоился.

— Приступить к расстрелу Геннадия Медведева! — ударил по ушам голос судьи.

Тут же выстрелила винтовка. Пробитый лоб зиял, и Геннадий упал замертво.

Последний человек все еще дрожал и плакал. Он не сделал ничего. Он это знал, и все это знали, и судья это знал. Он был убит сразу же после Геннадия, его приговор даже не огласили. Его родственники покорно смотрели на его грустное лицо, на его любимую когда-то рубаху и на истеричные слезы, долго державшиеся на черных длинных ресницах. Трупы свалили в катафалк, представлявший из себя обыкновенную легковую машину с прицепом. Люд разошелся, полиция и солдаты заняли свои предыдущие посты, судья ушел на выходной, потирая лысину желтой тряпкой.

Собаки залаяли, солнце садилось. За всей казнью из своего балкона наблюдал правитель. Весь он был одет в черный костюм с галстуком. Погоны сверкали желтыми звездами, головной убор сверкал знаком великой и неизменной партии. В данный момент государство жило в мирное время. Все войны были выиграны, все враги повешены. Гигантское фашистское государство процветало и росло. Великая военная мощь заставляла врага несколько раз подумать, прежде чем вступать в военные отношения вместо того, чтобы подписать мир. Верховный правитель отождествлял собой зло, он был горд за это. Когда перед смертью оппозиционеры кричали, что правитель хуже всех, он был только рад это услышать. Имя ему — Феликс Кант. Феликс за годы своего правления повесил двадцать тысяч человек, расстрелял сто тысяч, обезглавил тридцать тысяч и безумно этим гордился. Ежедневные казни стали для него колыбелью. Может быть, когда-то он страшился своей власти, может быть, не спал ночами, может быть, корил себя. Но сейчас он вырос, насмотрелся и получил славу. Эта слава будет преследовать его всю жизнь. Все это знали и все уже смирились.

О бедные дети, которые начинают понимать мир и свое в нем положение. Это начинается в четырех-пятилетнем возрасте. Тогда они смотрят на своих уставших родителей, они пока еще не совсем понимают, почему родители такие уставшие, хотя некоторые почти не работают. (Эти некоторые — инвалиды, большая часть населения, они стали такими от извечных увечий.) Они смотрят на них и задаются вопросом вслух:

— Мама, а почему папа сегодня не пришел домой? — спрашивают дети.

— Он просто ушел... он не придет, — отвечали мамы, заливаясь слезами.

Слезы вызывали у детей недоумение. Дети все еще имели привычку смеяться, когда не происходило ничего смешного. Каждый день они выглядывали в окно и видели грустные лица прохожих. Им становилось смешно, казалось, что все специально делают грустные лица, чтобы их посмешить, как грустные клоуны. Дети не понимали еще мироустройства. Более старое поколение родственников учило их, что раньше было по-другому: что раньше каждый мог выходить на улицу и в восемь, и в десять утра, и днем, и вечером. Дети спрашивали, почему нельзя сейчас, но остальные лишь отмахивались. У взрослых эти вопросы звучали риторически. Им было непривычно объяснять то, что знают все.

И зря взрослые учили детей прежним временам. Дети запоминали, вырастали и, когда пытались каким-то образом повлиять на власть, терпели неудачу, карающуюся смертью. А о смерти их не учили, и приходилось самим разбираться.

---

II

Безусловно, все в стране изменилось. Крестьяне стали рабами, мещане — пролетариатом или солдатами. Дома приобрели цвета нового времени: это цвет зеленой старой краски, покрытой серебристым пеплом. И все же сами дети навсегда оставались неизменны. Они росли, влюблялись, пылали жаждой воли, кричали без страха, но это им не помогало, и все стремились к типичному идеалу. Пока они все еще были детьми, и, возможно, это единственное, что их спасало. Что спасало их психику от преждевременного познания своего рока.

Сегодня за смертью последнего господина наблюдала его жена и дочь. Жена старалась сдерживать слезы, дочь смотрела на маму и заверяла себя: все хорошо. Но придя домой, дочь не выдержала, не смогла утаить своего интереса: почему же отца больше нет и кто же теперь будет любить маму? А главное — зачем его забрали и облили кровью? Зачем продырявили череп? Но мама не знала, что отвечать — да и любая мама не смогла бы пояснить ребенку, кто вместо отца будет любить маму. Оставалось только заливаться слезами, показывая дитяти свою беспомощность, свое незнание. А дочка посмотрела на нее и убежала. Мать подумала: «Испугалась, бедная...» Но не могла пойти за ней, так как ноги онемели по приходу домой. А дочь и не плакала. Ей, конечно же, было жаль и маму, и папу, но могла ли она плакать? Кто бы плакал, если бы был ребенком? Если бы стоял на ее месте? А она хотела заплакать! И она знала, что нужно сделать. Она брала книжку с полки и забиралась с фонариком под кровать. Она начинала читать, периодически отвлекаясь на картинки. И вот она дочитывает очередную сказку, а там! А там оказывается, что вся мораль полностью изложена, не скрыта. И девочка плачет, потому что кто бы не плакал на ее месте? Кто бы не плакал, если бы был ребенком? Если бы лежал под кроватью и...

---

III

Вот и вечер полностью сглотнул день. В окнах цитадели правителя зажглись огни. Он сидел за столом и разбирался с документами. В планах было напасть на новую соседнюю страну, где правят коммунисты. «Ха-ха, — смеялся Феликс, — в мирке, где все еще существуют выборы, победили коммунисты. Нужно помочь нашим коллегам-фашистам». И вот он с мыслью о новой войне идет к послам, чтобы передать письмо с предупреждением о введении войск на территорию этой маленькой страны. И уже через три дня вся крайне правая мощь будет бить своим жестким железным кулаком по неразвившимся коммунистам. Спустя месяц территория будет принадлежать великой фашистской империи.

После послов Феликс поспешил к своему дяде, чтобы порадовать новостями. Он проходил множество коридоров. Стены зияли уютными кабинетами разных министров. Они приветствовали, отдавали честь Феликсу. Он действительно был хорошим воеводой, раз не проиграл ни одной войны с начала своего правления. Зато был плохим созданием — душа у него, может быть, истлела давно, поросла табачным дымом, убеждениями и гноем. Может, он был когда-то маленьким мальчиком. Может, он когда-то читал добрые книжки, мечтая о доброте во всем мире. Может, он множество раз ненавидел себя за лишнее слово в упрек кому-то, может, он хотел вечного счастья. Но теперь Феликс совсем не тот мальчик. Хотя он не раз думал о том, «может».

— Здравствуй, дядя.

— О-о! Да здравствует Верховный правитель! Ха-ха, привет, молодежь.

— Да, да! Веселишься, смотрю, позабыл про свой тиф?

— А как же не позабыть! Когда твои дворецкие меня мучают каждые пять минут: «Все ли хорошо-с? Все ли устраивает-с? Ничего не нужно-с?» Достали! Вот хотя бы ты пришел, с тобой поговорить можно. А с этими? Я у одного спрашиваю, чем живет. А он мне: «Ничем, я живу во славу верховного...» Иных слов вообще не знают. Молодец, надрессировал ты их. А мне тут скучать.

— Ну что ты, дядя. Разве совсем уж делать нечего? Пошел бы хоть на казни посмотреть.

— Надоели уже мне казни. Я их уже двадцать лет беспрерывно вижу. Они мне опостылели.

— Мне точно уж тебя забавлять некогда, я тут не клоун, между прочим. Зато я хорошие вести приносить умею!

— Удивляй!

— Через три дня войска наши войдут в соседнюю коммунистическую страну. Мы их превосходим по всем параметрам, так что я со всей уверенностью заявляю: через недели две-три наша страна станет больше!

— Эх ты. Удивил? Да скучно мне уже. Старый я уже для войн и репрессий, понимаешь? Я же тебя двигал вверх, пока молодой был. Тогда дух захватывало. Я так рад был. А сейчас что мне с этих коммунистов?

— То есть как это? Ты, наверное, выгорел, дядя. Ну ничего, доктора поправят тебя. С еще большим энтузиазмом, чем раньше, на казни смотреть будешь.

— Ничего-то ты не понимаешь, Феликс. Старость у меня. Мне бы домик, знаешь ли, в деревне. Я покоя хочу. Я хочу умереть в мире. Я понимаю твои стремления. Я сам был таким, как ты. Но я уже сбросил эти цепи затяжного максимализма. Все, что мне нужно, — это быть как можно дальше от цивилизации.

— Эх, дядя. А я думал, ты порадуешься за меня... Неужели ты действительно собираешься покинуть это место? А кого мне навещать? В деревню я не могу ездить часто.

— Войны свои навещай. Не расслабляйся. Тебе еще много править. Завтра я уеду. Простимся сейчас. Сегодня же.

— Сегодня?! Но как же, столько еще всего рассказать нужно! Может, повременишь, тем более что ты болен еще.

— Я уже давно здоров. Я это чувствую. Некогда мне медлить, я, может, скоро умру. Пожить надо еще в удовольствие.

Старый человек с седыми короткими волосами, полным животом, в мундире поднялся со своего кресла. Феликс тоже выпрямился. Они взглянули друг на друга и обнялись, похлопывая по спине и шее. Потом Феликс ушел к себе в кабинет. Он запросил черный чай с миндальным пряником и, немного перекусив, продолжил работать. К нему заходила работница София. Она приносила и уносила какие-то бумаги. Все были постоянно заняты своими делами. София мелькала каждые двадцать минут. Она что-то спрашивала иногда у Феликса. Ей было можно говорить, она попусту не болтала. Они могли даже говорить о погоде, могли о музыке. Иногда оба считали, что отвлечься необходимо.

Прошло уже много времени. На часах два часа ночи, за окном во тьме летают светлячки, скворчат жуки. Звезды затмили черные тучи. Феликс внезапно стал чувствовать себя плохо. Сперва он подумал, что это какое-то недомогание. Но потом становилось все хуже и хуже. София пришла как раз в момент ухудшения. Он подозвал ее, зрачки сильно сузились, глаза часто моргали. Он сказал:

— Цианид! В миндальном прянике! Зови срочно... зови! Зови! Э-э-э, казнить повара, сволочь такая!

София убежала, сильно испугавшись. А Феликс чувствовал себя все хуже. Ему стало жарко. Секунды текли дольше обычного. Он понял, что сейчас умрет, поэтому попытался вызвать рвоту, но руки совсем потеряли силу. Может быть, сейчас он вспомнит, как же все-таки был маленьким? Может быть, сейчас он вспомнит название той книги, где мораль разжевали как смолу и выплюнули как воск? Но нет! На самом деле он хотел убедиться, что повара казнят. «Казнить, казнить...» — кричал он, и голос его постепенно угасал. Вот и пора сомкнуть глаза, вот и пора последнюю секунду подумать не о власти, а о мирном прошлом, но он не успел.

Феликс наконец потерял сознание.

---

IV

Он очнулся в синей комнате, подумал, что уже умер. И неужели вот так выглядит смерть? Пустое место, он лежит и не чувствует прикосновения спины и пола. Все откровенно и стерильно, кроме самого Феликса. Он здесь все в том же мундире, покрытом кровью со всех сторон, весь влажный и грязный, но, касаясь стен и пола, он их не пачкает. Почему же смерть именно такая чистая? Феликс не верил в Бога, но разве сейчас не лучший момент, чтобы начать верить? Он так не думал.

Ему привиделась книжка из детства. И внезапно она оказалась у него в руках. Поняв, как все работает, он начал представлять себе документы, перо и чернила и заполнять их, все еще веря, что это поможет ему в жизни. Потом открывающаяся дверь прервала его ярую деятельность. Перед Феликсом выросла фигура неизвестного существа.

— Вы бог? — поинтересовался Феликс.

— Нет. А вы не бог? — недоумевала фигура.

— Как я могу быть богом, я деспот.

— Может, вы еще не знаете, что вы бог?

— Такого не бывает. Ты либо знаешь, что ты бог, либо ты не бог вообще. Я вообще не верю в божество.

— И кто же тогда я?

— Я понятия не имею. Я даже не знаю, где я. Я уже умер?

— Нет, вы еще живы. Мы с вами еще говорим, значит, существуем, мыслим. А вы не волнуйтесь, вы не в раю, не в аду, не в чистилище. Вы прямо здесь.

— Но что это за место?

— А разве так важно называть какое-то место каким-то словом? Подумайте: разве в действительности ад называется адом, а рай — раем? Слова лишь мешают понимать. Вы должны понять, где вы, но называть это место необязательно.

— А вы все-таки кто?

— А меня тоже можно не называть.

— Тогда послушайте, невесть кто, я сейчас невесть где, все, что мне нужно, — чтобы вы сказали мне, буду я жить или нет? Вернусь ли на свое место на Земле?

— Конечно, вы вернетесь в свой мир. Иначе где нам вас еще оставить?

— Это хорошо, я готов прямо сейчас.

— Нет, прямо сейчас не выйдет. Понимаете, чтобы вы выжили, вам нужно пожить немного в другом мире в вашем нынешнем обличии.

— Для чего это? Нельзя ли мне прямо сейчас домой?

— Ни в коем случае. Мы вам предлагаем: либо немедленная смерть, либо ваше нахождение в абсолютно чужом мире, а потом переброс в свой мир.

— А почему нельзя сразу в мой мир?

— Понимаете, Феликс, вы человек влиятельный в своем мире. Но дело в том, что ведется подсчет душ и тел на земле. Сейчас из-за вас на земле лишнее тело — ваше. А душа здесь. Но вы слишком яркая фигура, мы не хотим терять вас на земле, поэтому мы проведем подсчет, избавимся от лишнего человека-души, и затем вы вернетесь назад в свое тело.

— Ну я могу и здесь подождать.

— О нет, это место — проводник. Если остаться тут дольше часа, вы мгновенно переместитесь в смерть и более существовать не будете.

— Хорошо, я понял. А что это за мир, в который я попаду?

— У него нет названия, как и у всего. Вы все поймете. Там есть те, кто умеют объяснять.

Феликс подумал немного и с мыслями о желании жить и продолжать свою власть решил согласиться на это необычное предложение. Забыв о том, что его отравили, он стал представлять себе совсем иной мир. Что может быть в нем? Какая власть, какие убеждения? Может, и птицы там поют.

Как только он обернулся к фигуре, окружение сменилось, разные геометрические фигуры расплылись, и Феликс оказался на площади утром в новом мире. Фонтан гудел, деревья кругом цвели, солнце грело. А вокруг шагали опрятно одетые люди. Среди них и старики, и молодые, и дети. На сколько времени он здесь, Феликс не знал. Но глядя на такое благоухание, он, вероятно, думал, что сможет жить здесь хоть до самой смерти.

Он шел вперед, оглядывая все глазами. Сильно выделялся из толпы — ведь на нем был окровавленный мундир. Там, где была цитадель, теперь стояло жилое здание. Такая резкая смена обстановки мозолила глаза, и даже тошноту чувствовал Феликс уже от того, что крови нет везде. Пройдя немного, он остановился напротив какой-то девушки.

— Здравствуйте, девушка. А... — только начал он, но она перебила его:

— А! Что с вами? Вы весь в крови, вам плохо? Что произошло! Пойдемте в больницу скорее!

— Нет, нет, что вы. Это не моя кровь, и со мной все в порядке.

— Но откуда тогда вся эта кровь? Вы, может быть, пытались убить себя?

— Совершенно неверно, я наоборот спасал себя.

— Ну что вы! Не стесняйтесь. — Она глядела на него мирными глазками. Они не были пугливыми, они были спокойными. Таких глаз Феликс давно уже не видел.

— А кто сейчас у власти?

— Почем мне знать?

— Как! Ну какая партия. Какой лагерь?

— Вы забавный. Я же вижу, что вы действительно не отсюда. Вы знаете, вы в другой местности. Тут кое-что отличается.

— У вас нету политического лагеря?

— Нет.

— Вот значит, что это за мир. Это мир без политики. Черт.

— Это не только мир без политики. Знаете, я вижу вас. Ваши глаза. Они же все потонули в злобе. Я вижу, что вы тщеславный.

— И что? Что ж, до свидания.

— Нет, постойте. Я вам объясню.

И они пошли вместе до ее дома. Она рассказала ему о своем мире. Мир, ох этот мир. Его законы удивили Феликса, он шел, повесив челюсть. Это был мир без насилия. Абсолютно, в прямом смысле. Не существовало такого понятия, как насилие, убийство. Все это было ни к чему. Люди жили и созерцали. Ходили также на работу. Учили в школах детей. Но никто и не мог подумать о чем-то таком, как казни.

— Почему же вы сказали мне, что я злой? — удивился Феликс. — Разве у вас есть понятие добра и зла?

— Нет у нас таких понятий. Но я, как только увидела вас, сразу заметила, что вы неисправимый и ужасный человек.

— Неужели у вас нету славы, у вас никто не ищет величия, диктатуры? Все здесь — это свобода! Это же ужасно.

— Это ужасно для вас. Вы же жили на казнях почти всю свою жизнь. А мы просто живем, потому что нам это нравится.

— Это паршивый мир. Скорее бы мне к себе в цитадель. Скорее бы испить вина и направить войска на войну.

— Вы совсем забыли представиться. Я тоже. Меня зовут Сеня.

— Феликс.

И пусть Сеня смотрела на него как на ничтожную букашечку. И действительно, он по сути не имел ничего в этом мире стоящего. Ничего того, что могло бы пригодиться. Но она все равно не отказалась от дружбы с ним. Она все равно продолжала общаться, и даже ей это нравилось. Она предложила все-таки сменить ему одежду. Ведь разгуливать в кровавых одеяниях — не лучшая идея для такого мира. Могут подумать, что ему необходимо в больницу немедленно. Пока они шли, Феликс оглядывал все вокруг. Он начинал глядеть на Сеню, обводил взглядом окрестности и заканчивал тоже на Сене, чтобы изобразить вид интересующегося человека. А Сеня знала, что он смотрит на нее только ради шутки. Но она не отказывалась провожать господина дальше. Феликс обращал внимание на детей. Он замечал их крикливость, постоянное бешенство и думал про себя, что в его мире такого беспорядка нет. Сеня смотрела ему в глаза. Видела его гнев. И говорила утешающе:

— Не беспокойтесь, Феликс. Это всего лишь дети. Вы помните себя ребенком?

— Помню, — и он успокаивался, сам как ребенок, после ласковых слов матери.

А дети смотрели на Феликса с интересом. Они впервые видели такой мундир и столько крови. Но они не страшились. Они сами проницательнее любого психолога и смотрели в глаза Феликса с какой-то грустью.

Так они и продолжали путь. Феликсу все же не нравилось здешнее общество. Он ждал, когда же все-таки вернется к себе, чтобы править. С наслаждением предвкушал узреть очередные смерти. Они пришли домой. Сеня дала ему новую одежду, а мундир стала стирать.

— А разве вы не на работу шли, Сеня? — спросил он.

— На работу, — спокойно ответила Сеня.

— А вас не уволят из-за меня?

— Нет, конечно. Я же помогаю.

— Ха-ха, странный народ. Производству что, стоять из-за каких-то незнакомых людей?

— Да, стоять.

— Извините, я не хотел приносить вам неприятности.

— Вы не приносите неприятности. Такие, как вы, любят путать неприятности.

— С чем?

— С обыденностью. С бытием.

— Вы, может быть, потом у меня оплату попросите? Я заплачу вам, не беспокойтесь.

— Мне не нужны деньги. Понимаете, если человека с детства воспитывать так, что деньги — это не главное или что дружба — это лучше одиночества, то он и становится в будущем дружнее и бескорыстней.

— Сомневаюсь. В моем мире всех в детстве учат тому же. И знаете, сколько у нас таких людей? Нисколько. У нас такие люди — как бы дурачки. Такие долго не живут, как правило.

— Куда же они деваются?

— Умирают от голода.

— Когда дети учатся, то они действительно запоминают лишь хорошие черты. Но потом, я не знаю, что происходит с вашими детьми. А вы уверены, что дети сами себя не зарывают?

— Уж не знаю.

Феликс снова вспоминал себя в детстве. Странное он находил. Почему-то в своем мире и в этом детей учат одинаково, как же потом получаются из них взрослые, которые ищут лишь бы наестся, лишь бы наполнить сундучок монетами.

— Вы знаете, что в моем мире? Там великое общество. Мы разделили всех людей на слои. У нас есть великие люди, обычные пролетарии и низшие крестьяне.

— И каждый из них хуже предыдущего.

— Почему вы все так прекрасно знаете? Вы же живете здесь, где этого не бывает.

— Я вижу это по вам. Вы подходите сами для себя. Я бы никогда не поверила, что вы можете составлять из себя что-то иное. Потому что не похожи вы на что-то иное. Даже на каплю.

---

V

— Сеня, разве вам доставляет этот скучный мир такое удовольствие? Тут нет ничего интересного. Вот у меня там — слава! Я знаменит, я прекрасен, и все это знают, все это говорят. У вас же нет ничего захватывающего.

— Это у вас, видимо, скучный мир, если вам для интереса нужно что-то ломающее сознание. — Она посчитала рассказы Феликса скучными, но не смела уходить от разговора, ей интересно было просто говорить и находиться рядом.

Сеня смотрела ему в глаза. Они горели энтузиазмом и пламенем. Хотя была тишина, они кричали: «Ура! Ура! Ура!» В них слышались стоны жертв, убийства, тяжелый мир. И все, что чувствовала Сеня, глядя в них, — это сострадание. А Феликс все пытался достучаться до Сени. Он желал, чтобы она признала его мир лучшим. Он хотел доказать величие своей власти. Ей же было скучно. Возможно ли находиться с таким человеком? Может ли такой человек быть счастлив? Их (как казалось Феликсу) спорный шепот перебивали птицы за окном и ребячий смех.

Так они пробыли дома, общаясь целых два часа. Феликс все-таки понимал этот мир. Он подходил к окну и пальцами водил по подоконнику, вглядываясь в светлую картину мира. Он все-таки замечал мельчайшие радости этих далеких от него людей. Но он знал, что не сможет протянуть тут долго. Все же он ждал своего трона. А кровь не хотела отстирываться...

— Я не знаю, на сколько меня сюда поместили, — жаловался он Сене.

— Я думаю, долго вы здесь не задержитесь, — утомленным голосом отвечала она ему.

— Да уж поскорей бы назад. У меня там война.

— Война?

— Да!

— Вы слишком радостно это сказали.

— Не на меня же напали, а я инициатор, — гордо говорил Феликс.

— А для чего у вас война?

— В соседней стране восседают враги моих убеждений. Я их захвачу и территории.

— Ну да, это умно.

— Конечно, государство станет больше и мое влияние шире.

— Знаете, Феликс, вы, наверное, думаете, что этот мир такой уж чистый и девственный?

— Ну в этом меня вы убедили.

— На самом деле есть в этом мире единственная нищета созерцания. Тут нет проявления насилия, кроме одного, — она заметно занервничала, может быть, ей было стыдно за такие слова. — Суицид.

Феликс опешил, отвернулся от окна и побледнел. Его страшила эта мысль. И хоть он промолчал, поток мыслей сбивал все его величие. Именно мысль о суициде заставила его усомниться в этом чудесном мире. Он занервничал, покрылся мурашками. Чудесный мир, без славы, без корысти, без коррупции и без зла, начинается там, где заканчивается жизнь. Вся сущность мира в этом мире заключается в способности легкого умерщвления себя. При этом не существует пистолетов, чтобы закончить безболезненно в голову, нет гильотин, чтобы рука не соскользнула с ножом. Есть только самые болезненные пути.

— З-зачем? — трясясь, спросил Феликс.

— Вы не поймете...

— Зачем?! У вас же чистый мир. У вас нет печали, нет депрессии, нет никакого отчаянья.

— Вы не поймете... Это все делают, потому что в этом легкость.

Оставшееся время Феликс раздумывал о легкости. Для него было невозможно принять факт девственного мира, в котором существует такой ужас, как суицид. Он знал — суицид есть и в его мире. Но в его мире суицид не возникает на пустом месте. А в этом мире суицид существует просто как то, что существует.

— Сеня, а ведь я тоже когда-то хотел себя убить.

— Для чего?

— Это было задолго до власти, я уже не помню причину.

— И почему не убили?

— Это слишком тяжело.

Она рассмеялась:

— Действительно?

На этом диалог закончился. Феликс вспомнил, что давно не спал, и попросил остаться на ночь у Сени. Она согласилась, застелила ему диван, а сама ушла на работу. Феликс вспоминал слова Сени, он лежал сконфуженный и удивленный, пока не уснул.

---

VI

Сеня застелила диван чистым высушенным и приятно пахнущим бельем. Когда гость лег, она продолжила отстирывать его костюм. Вглядывалась в погоны — они для нее были не тем, что говорит или кричит, а тем, что шепчет или даже молчит. Она глядела на золотистые звезды, и они были для нее не чем иным, как декорацией для мундира. «Звезды — это так красиво, звезды — это так чудесно. Как жаль, что они выглядывают лишь ночью...» — говорила Сеня про себя, боясь потревожить сон Феликса. Она выстирала мундир и повесила его на балконе. Лучи солнца освещали его, и он сиял. Его звезды сияли.

Наконец она ушла на работу, ей давно пора. Она как всегда проходила мимо магазинов, мимо фонтана. Вот и там, вдалеке, ее работа. Ее простая работенка заключалась в реставрации картин. Ей кто-то уже принес несколько картин. Некоторые даже распаковали. Задача заключалась в том, чтобы заменить масляное покрытие. Картины старинные и казались выцветшими, но на самом деле все еще могли светиться. Она сняла пергамент с полураспакованной картины и увидела на ней фиолетовую бабочку на крупном плане. Ее крылья занимали большую часть картины, а за ними просвечивались лес и поляна. Наверное, бабочка сидит на цветке? Но на каком? Было пока непонятно. Сеня думала, что нельзя просто наугад представить цветок. Наверняка существуют цветы, на которые бабочки не садятся, либо садятся, но не все подряд, а только с другим окрасом. Таким образом, бабочка уже не сидела. Она была запечатлена в полете. Автор успел разглядеть пролетавшее у глаз насекомое и написал такую чудесную картинку. Оставалось надеяться, что автор был полностью уверен в том, что это пролетала бабочка. Потому что если это не бабочка, то и на картинке не бабочка.

Сеня нанесла на картину специальное вещество, которое растворило старое покрытие. Позже нанесла новое масло, и картина, как и было задумано, засветилась. Да, она видела, что изображено до, она видела, что после. Она знала, что скорее всего бабочка не изменится. Но все же не скрывала, что думала, надеялась: бабочка может возникнуть не как бабочка, а как что-то другое. Может быть, действительно автор был слишком наблюдателен и ошибок не совершал. Или слишком повлияла на него какая-то мысль — скорее всего, что бы он ни увидел, на холсте оказалась бы бабочка. И это радовало Сеню.

Остальные картины уже не вызывали потока эмоций у Сени. Она быстро сняла с них слой темного масла и покрыла новым. Затем все картины сушились на одном столе.

К Сене зашел ее коллега Саша. Она почти не обратила на него внимания, он это заметил и начал разговор сам.

— Привет, Сеня, ты сегодня как-то поздно. Что-нибудь случилось?

— Привет, случилось. Но в этом нет ничего очень важного. Представляешь, я познакомилась с одним человеком. А он, оказывается, из другого... места. Он издалека.

— Издалека?

— Он сказал, что он из другого мира.

— Из другого мира? Это шутка?

— Нет, Саша, это не шутка. Он ведь страдает. Он не говорит, что страдает. Но я вижу, что он сам не понимает, о чем говорит. Он мне все хвалился своей кровожадностью.

— Что? А ты уверена, что он разумен в своих словах?

— Он не разумен ни капли. Я знаю, что он не сможет стать другим. Я знаю, что он все отрицает, но я вижу.

— Так, а где сейчас он?

— У меня дома, спит. У него странный костюм. У него на костюме звезды. Это разве не красиво? Звезды, такие золотые, как на картинах. Он носит их на плечах, а сам говорит об ужасных вещах.

— О каких вещах?

— Саша, ты не поймешь. Уж если он сам не понимает, то как у тебя получится?

— Да что он такого говорит?

— Он говорит, что в своем мире он кровавый диктатор, что он убивает толпы народу. Он этим гордится.

— Что делает?

— Не пытайся, Саша, понять это. У него свой маленький мирок, он в нем извечно. С детства.

— И ты просто оставишь его у себя дома?

— Он скоро исчезнет.

— На чем он поедет?

— Сомневаюсь, что ему нужно куда-то идти, чтобы исчезнуть.

Саша посмотрел на Сеню, она грустила и, возможно, сострадала Феликсу. Но она знала, что сострадает ему не из-за ситуации, а из-за того, что он не сможет никогда понять другого мира, а значит, и понять Сеню. Она сидела на стуле, задумываясь, не исчез ли он уже. Больше Саша ее не тревожил, он, может быть, боялся что-то сказать. А может, боялся услышать от нее слова с любовным характером в сторону Феликса. Но Сеня знала: это не любовь. Это просто ее понимание трагедии чужого, незнакомого и ужасного мира.

Вечер все подступал. А Феликс думал, могут ли в этом мире люди совершать над собой психологическое насилие? Могут ли люди убиваться морально? Ему не суждено будет узнать этого, потому что он все еще не понимает, что такое насилие.

---

VII

Ключ в замке заскрежетал, и в дом зашла Сеня. Для Феликса не прошло и часа, ведь он спал, а для Сени день уже давно кончился, и даже собаки спали.

Сеня усадила гостя за стол и накормила его жареной курицей с отварным картофелем. Оба ели молча. Хотя Феликс пытался заговорить, но потом вспоминал о застольных правилах — молчать во время еды — и сразу замолкал. После ужина он все же начал говорить:

— А ведь я, наверное, умер у себя там.

— Как умерли?

— Меня отравили цианистым калием, я так думаю.

— Вы думаете, что вас отравили?

— Скорее всего так и есть.

— Но кто?

— Повар или официант. Но перед смертью я кричал, чтобы повара казнили.

— А вы делали плохо повару?

— Наверное, делал.

— Ведь если вы ничего плохого не делали, то зачем ему вас травить?

— В нашем мире это такое дело. Там достаточно просто выкрикнуть кому-то оскорбление, и скорее всего можно ожидать отравленного пряника.

— Зачем?..

— Люди, для них счастье — это что-то разное. Но практика доказывает, что все стремятся к чему-то одному.

— Зачем же травить человека за лишнее слово? Разве это не плохой поступок? Разве это красиво?

— В нашем мире нет красивого.

— А я думаю, что есть. Когда я стирала ваш костюм, на нем я заметила золотые звезды. Это красиво!

— Это же для определения звания.

— Нет, если вы знаете, как изобразить звезды, значит, у вас они тоже есть, как и у нас. Прямо сейчас. А звезды — это красиво! Значит, и вы красотой обладаете.

— Звезды. Это просто штришки на погонах, и они покажут если не путь, то как ты умрешь, если окажешься в плену.

— Зачем тогда вы их изображаете? Почему звезды? Они сверкают, они и сегодня днем сверкали. У вас они не сверкали только потому, что были запачканы кровью, а сейчас они сверкают. Как звезды. Вы не правы.

— Что вы все про звезды. Я умер, наверное, мне вообще не до вашей красоты.

— Когда вы исчезнете, вы посмотрите на звезды. Я уверена, что они такие же, как и у нас здесь. Наши миры, может быть, на самом деле одинаковы? Задумайтесь об этом.

И Феликс все же задумается. Глубокой ночью, когда не сможет спать, потому что уже выспался днем, он будет смотреть в окно на небо, на звезды и видеть на небе кучу военных, стоящих вплотную, и у всех у них будут сверкать погоны. Он будет чертить воображаемые линии, запирая звезды в маленькие прямоугольники, считать их и, таким образом, повторять и вспоминать, кем он был, кто он сейчас и кем он будет. Все небо рассказало ему весь путь каждого военного. Все небо закрепило звание каждого воображаемого лица. Все это небо он запомнит и дома будет искать различия со своим небом, которое, как он думал, знает наизусть.

Этой спокойной ночью он будет слышать, как сопит уставшая Сеня. Он будет стараться ходить тихо, чтобы не побеспокоить ее сон. Он подойдет и увидит, как она улыбается во сне. И будет рад за ее сон. А потом сердце у него затрепещет, он будет волноваться. Но с этим волнением не разберется и до самого утра, а будет лишь пытаться успокоить свою дрожь теплым одеялом. Тогда ночью, чтобы успокоить себя, он закроется одеялом с головой, перестанет смотреть на звезды, заткнет уши, чтобы не слышать сопение. И будет вспоминать, как его сабля, вся в крови, протыкает беременную женщину, укравшую кусок сырокопченой курицы. Будет вспоминать, как рубил детям головы. Будет вспоминать, как записывал всех жертв в книжечку, производил подсчеты и гордился ими до конца жизни. Ему станет радостно, он будет доволен снова, и снова дрожь затихнет — до тех пор, пока он не начнет опять вспоминать слова Сени: «Когда вы исчезнете, вы посмотрите на звезды». И ему снова будет тревожно, и так он проведет всю ночь, а уснет лишь к утру, когда солнце покажет первые лучи.

Утром Сеня попытается разбудить его, но у нее не получится, и она оставит его спать, а сама уйдет на работу. Она подойдет к его постели, посмотрит на лицо, увидит улыбку, порадуется за сон, забыв свой, и уйдет.

---

VIII

Когда Феликс проснется, он поймет, что Сени нет дома. Он расстроится этому факту, так как надумал себе признаться ей. Он чувствовал, что скоро ему предначертано вернуться к себе. Он боялся, что не успеет попрощаться, сказать спасибо за гостеприимство и сказать ей, что он, может быть, стал другим.

О, разве Сеня чувствовала того же? Наоборот, она не чувствовала ничего. Если бы вместо Феликса был совершенно любой другой человек, она бы обратилась с ним так же. Единственное, чему она была рада, — это тому, что Феликс принес погоны вместе с собой. Золотые штришки, наверное, единственное, что радовало Сеню.

Феликс в свою очередь будет ждать. Он заметит на тумбочке в коридоре ключи от двери. Это Сеня оставила их на случай, если Феликс захочет уйти куда-нибудь. Феликс и захотел. Он решил прогуляться по городу. Насытить свое воображение, чтобы потом сравнивать здешние домики со своими зелено-серебристыми. Тут на улице ему было проще справляться со своими чувствами. Глядя на людей, он забывал вчерашнюю беседу и отдавал все свое внимание гражданам. У них были интересные пальто, плащи, свитеры — всех разных цветов, материалов. Люди куда-то неспешно шли. Некоторые на работу, некоторые уже с работы, а некоторые гуляли. Здесь гуляние практиковалось постоянно, как позже узнал от прохожего Феликс. Он глядел на детей, и они все равно казались ему мерзкими маленькими людьми, такими же, как и в его мире.

Если бы детей из нашего мира, из тоталитаристского общества, перенести сюда, они бы ничем не отличались от себя в своем мире. А если наоборот, то они бы все равно приноровились, как дети нашего мира. Но если бы взрослые разных миров попали в противоположный мир, они бы не смогли существовать. Может быть, взрослых и отправляли из нашего мира в этот, может быть, это они впервые начали кончать жизнь самоубийством. Так думал и Феликс, он думал, что жить здесь невозможно. Он думал, что выжил бы здесь, если бы был ребенком. Что же тогда делали взрослые, попадая в наш мир? Они, наверное, единственные, кто выживали там. Это то самое взрослое поколение, которое говорит своим детям, как было раньше хорошо, как они гуляли и в восемь, и в десять утра, и днем, и вечером. И дети их слушают и запоминают, а потом оказываются на деревянной ложе, навсегда оставаясь там.

Возможно, если бы Феликса оставили здесь навсегда, он убил бы себя. Он узнал бы, что это ему так необходимо, он бы знал, что это то, чего он заслуживает. Но судьба пощадила его, если можно назвать спасение жизни вопреки спасению смысла пощадой. И он все-таки вернется домой.

Феликс не знал, где работает Сеня. Он успел упрекнуть себя за то, что не спросил. И теперь просто ходил по улицам, захватывая взглядом окна и глядя в них, надеясь найти Сеню. У него не получится, и он вернется домой к вечеру, когда еще не закончится рабочее время, но уже совсем утомит отступающий день. Он будет смирен до конца своего одиночества, будет сидеть на диване — на прибранном диване, который он сам же прибрал, аккуратно сложив постельное белье. Он пару раз задумается о том, что скажет. Пару раз устанет ждать и решит опять куда-нибудь сбежать. Но все равно останется. Ведь иного лучшего пути нет. Его захватывал спазм в конечностях, невозможно было спокойно сидеть, он не мог дождаться своего возвращения в наш мир. Дверь он принципиально оставил открытой, он был бы рад, если бы пришел кто угодно. Но пришла все же, как и ожидалось, Сеня.

Феликс подскочил и прошел быстрыми шагами к ней. Он произнес, не томя:

— Я, кажется, сейчас отправлюсь в свой мир. Я это нутром чувствую.

— Так это замечательно. Вы же этого и хотели.

— Да, конечно. Но, Сеня, я думаю, что вы меня как-то изменили, и чувствую, что, может быть, мне и не нужно уходить?

— Нет, Феликс, с первой нашей встречи я сказала вам, что вы не изменитесь. И вправду. У вас тот же взгляд, вы все так же мечтаете об убийствах и славе. Вы не изменились. Вы просто так подумали.

— Вы правы.

— Вы всегда будете таким жалким, каким предстали тогда передо мной. Всегда ваша деспотичность будет преследовать вас, вы не сможете от нее отказаться. Вы уже были ребенком.

Он промолчал, он глядел на нее глазами, желающими услышать больше, неважно чего, — главное, из уст Сени. А она смотрела на него глазами уставшими, ничего не предчувствующими. И молчала. И тишина звенела в ушах каждого. И все внезапно стало темным.

---

IX

Феликс очнулся в комнате своей цитадели. На койке грязной, на конце подушки следы пролитого кофе. На тиране все тот же мундир, только он все еще в крови. Никто не удосужился переодеть Верховного главнокомандующего и заменить ему белье.

Вокруг стояли двое человек. Министры в цитадели. И только что в дверь зашла София. Они все обрадовались открытым глазам тирана. Тут же встали и отдали честь:

— Да здравствует Верховный правитель! — с энтузиазмом, как полагается.

Феликс оглядел их глазами и чуть привстал. Он попросил оставить лишь Софию рядом, чтобы та объяснила, что же случилось.

— Феликс Кант, вы были отравлены ядом.

— Я так и знал, это этот bastard повар, — язвительно процедил Феликс.

— Нет, это был не он... Понимаете, когда вас осматривали, на вашей шее были замечены остатки нейропаралитического яда. Вас отравил...

— Дядя...

— Вы лежали без сознания семьдесят часов. Мы никого не вешали без вашего указания, но Джорджа Канта — вашего дядю — держали в тюрьме. Его казнят на ваших глазах уже сегодня. Не беспокойтесь, Верховный правитель.

Феликс и не беспокоился. Он приказал Софии удалиться, а сам обхаживал свой кабинет. Кабинет был прибран и роскошен. Он глядел на кровь, запекшуюся вокруг. На глобусе вылилось целое пятно Кровавого Черного моря. Феликс взглянул на свои записи, а затем и в окно. Была ночь. Небосвод зиял капельками завтрашней росы. Кант опустил взгляд на эшафот, придерживая рукой край шторы. Эшафот был пуст как никогда. Давно уже не казнили поодиночке. Его дядя стоял там молча. И лица его не было видно Феликсу, зато он чувствовал, как тот хмурится из-за провального покушения. И Феликс сознался себе, что чувствует какую-то непонятную мерзость. Он вник в воспоминания и вспомнил, что мерзость была всегда, но он заставлял себя не ощущать ее. Теперь же она покрыла полностью тирана. Он отвернулся от казни, не досмотрев, как рубят голову родственнику, взял со стола нож, расстегнул мундир и оголил свою грудную клетку. Слышались аплодисменты толпы за окном. Это толпа радовалась смерти прошлого поколения Кантов. Феликс приставил нож к сердцу и ждал, когда наконец решится. «Если я буду вводить медленно, то будет больно, нужно сделать все быстро...» — думал правитель. Одна его рука стремилась воткнуть, другая держала. Теперь его тело боролось с самим собой. «Он не сможет!» — думал его мозг. «Он сделает!» — вопило сердце в отчаянии. Кончик острия начал прорывать себе путь, разрезая кожу, но он все-таки не смог.

Он глядел на небо, вспоминал, как звезды находились на том небе прекрасного мира. И все же спать ему не хотелось. Феликс рисовал глазами невидимые погоны. Он находил себя и подчиненных, и, казалось бы, небо большое, но среди этой толпы не было Сени.

(2026)