Аглая

В купеческом доме Анисима, что стоял на главной площади, окна всегда были вымыты до блеска, а в амбарах пахло зерном и деньгами. Анисим был человек хваткий: у него и в неурожай рубль звенел, и в засуху копейка береглась. Но была у него печаль, которую не залить вином и не прикрыть шелками — дочь Аглая.

Аглая была, что называется, «от природы обижена». Лицо — как карта звездного неба, только вместо звезд — рыжие, наглые веснушки, нос — крючком, словно у коршуна, а спина с самого детства пошла горбом, будто девка несла на плечах невидимый мешок с камнями. И голос у неё был под стать: когда Аглая смеялась, по дому разносилось ржание, громкое, лошадиное, заливистое.

Но в этом смехе была странная магия. Стоило Аглае расхохотаться, как у приказчиков разглаживались морщины, у кухарки из рук переставали валиться горшки, а старый глухой сторож дед Матвей, который и грома-то не слышал, вдруг начинал трястись от беззвучного хохота, глядя на то, как трясутся плечи девки.

Анисим выставлял за дочь приданое, от которого у любого жениха в округе глаза лезли на лоб: сундуки с парчой, серебряные сервизы, лавка на торговой площади и пять десятин земли в придачу.

— Берите, — говорил Анисим, поглаживая бороду, — девка добрая, работящая, а что лицом не вышла — так с лица воду не пить.

Женихи приходили. Сначала — зажиточные мельники, потом — обедневшие дворянчики, за ними — приказчики, мечтавшие о своем деле. Они садились за стол, пили чай с малиновым вареньем, косились на горб Аглаи и на её веснушчатый нос, а потом, вежливо поклонившись, исчезали навсегда.

— Не по сердцу, Анисим Петрович, — говорили они, пряча глаза. — Не по сердцу.

Аглая всё видела. Она сидела в своей светлице, вышивала золотом по бархату и слушала, как затихают шаги очередного «суженого». А потом, когда в доме становилось совсем тихо, она подходила к зеркалу, смотрела на свое отражение, кривила нос и начинала смеяться. Сначала тихо, а потом всё громче, до слез, до колик, до того самого лошадиного ржания, от которого дрожали оконные стекла.

Однажды в город пришел странник. Не купец, не дворянин — так, человек в пыльном армяке, с котомкой за плечами и глазами, в которых отражалось всё небо сразу. Он зашел в лавку Анисима купить хлеба, да и задержался, засмотревшись на Аглаю, которая в тот момент, не заметив гостя, заливалась своим диким, искренним смехом над какой-то нелепой проделкой дворового кота.

Странник не поморщился. Он не отвел глаз. Он вдруг сам расхохотался — так же громко, так же широко, вторя Аглае, как эхо вторит горному обвалу.

Анисим выскочил из конторки, готовый выгнать наглеца, но замер. В лавке творилось чудо: приказчики, обычно хмурые, вдруг заулыбались, покупатели остановились, забыв про сдачу, и даже старый пес, лежавший у порога, вильнул хвостом.

Странник подошел к Аглае, взял её за руку, шершавую от иголки, и поцеловал в самые кончики пальцев. Его ладонь была горячей, как печная заслонка, а взгляд — ясным, словно утренний свет над рекой.

— Смех твой, девица, — сказал он, не обращая внимания на ошарашенного Анисима, — это не ржание, а колокольный звон по усопшим печалям. Кто его слышит, тот заново на свет народиться может.

Аглая замерла, прижав свободную руку к горбу, который всегда казался ей клеймом позора. Она ждала насмешки, ждала, что сейчас он отпрянет, как и все остальные, увидев её уродство вблизи. Но странник лишь мягко коснулся её плеча, там, где спина выгибалась дугой, и Аглая вдруг почувствовала, как тяжесть, которую она носила годами, начала таять, словно весенний наст под жарким солнцем.

— Ты кто такой, бродяга? — пробасил Анисим, хотя голос его дрогнул. — Чего тебе надобно в моем доме?

Странник обернулся, и в его глазах Анисим увидел такую глубину, что купцу на миг показалось, будто он стоит не в своей лавке, а на краю бездонного оврага.

— Я тот, кто ищет не приданое, а душу, — ответил гость. — А у твоей дочери, Анисим Петрович, душа такая, что в неё весь мир поместится, да ещё место останется.

Он не просил ни лавки, ни серебра, ни земель. Он просто остался в доме, став для Аглаи тем, кем никто не решался быть — зеркалом, в котором она видела не веснушки и горб, а свет, исходящий изнутри.

Свадьбу сыграли скромную, без пышных столов и купеческого чванства. Аглая в подвенечном платье, сшитом её же руками, казалась страннику прекраснее всех царевен, о которых слагали сказки. И когда они вышли из церкви, Аглая рассмеялась — впервые не от горечи, а от счастья. Этот смех был таким чистым и звонким, что в тот день в городе расцвели даже те яблони, что считались давно засохшими.

Анисим же, глядя на дочь, впервые за долгие годы перестал считать монеты. Он понял, что самое дорогое приданое — это не золото в сундуках, а человек, который сумел разглядеть в «дурнушке» ту единственную, ради которой стоит жить. И говорят, что с того дня в доме купца стало так светло, что даже в самые темные ночи окна его светились, словно маяки для всех заблудших душ в округе.

Конец.